Трансцендентные силы Истории

Как гласит известная фраза из Книги Екклесиаста, есть «время разбрасывать камни, и время собирать камни, время обнимать, и время уклоняться от объятий». Высказывание очень глубокое и очень поучительное, в том числе – для политиков и ученых. Но, как это часто бывает, многие из нас игнорируют древнюю мудрость, прибегая к несвоевременным действиям и сожалея впоследствии о результатах. Точнее, сожаления из-за отсутствия ЖЕЛАЕМЫХ результатов.

Помню, как во второй половине 1980-х годов в Кремле заговорили о том, что было бы неплохо возродить у молодежи революционный энтузиазм первых пятилеток. Никто, конечно, толком не понимал природу этого энтузиазма. По умолчанию считалось, будто достаточно включить на полную мощность агитацию, и молодежь бурно откликнется на эти призывы. Что-то подобное в ту пору, действительно, делалось. Власть отчаянно стремилась поднять на щит высокие идеалы через официальную пропаганду. Однако на практике дело не заладилось совершенно. Было понятно, что советская молодежь «образца» 1980-х годов совсем не соответствует той нравственно-психологической атмосфере, что была в 1930-х годах. Прошло каких-то полвека, то есть минуло всего два поколения, и вот перед нами – практически другое общество, с другими ценностями, запросами и ориентирами. И даже как будто с другой «энергетикой».

В общем, следуя библейской мудрости, в Советском Союзе конец 1980-х годов совсем не располагал к тому, чтобы устраивать «объятия» и в едином порыве, как раньше, браться за новые героические свершения. Героическая эпоха для советских коммунистов закончилась, однако патриотам социализма принять эту истину было нелегко. Они жили робкой надеждой на то, что былое советское величие вернется, но действительность с каждым годом разочаровывала их всё больше и больше. Было очевидно, что молодое поколение совсем не горит желанием совершать трудовые подвиги во имя великих идей. В таких условиях советским патриотам не оставалось ничего другого, как погрузиться в морализаторское занудство: мол, молодежь потеряла стыд и совесть, отринула высокие идеалы, поддавшись «буржуазному» искушению сытой и красивой жизни. Но, как мы понимаем, их гневные проповеди никак не влияли на общий настрой. Скорее, наоборот, — еще больше отвращали молодежь от «высоких идеалов».

То, что я только что сказал, хорошо известно каждому из нас. Причем, этот пример не является уникальным, ибо в мировой истории подобных примеров – тьма-тьмущая. Всё, что мы считаем великим – будь то какая-то цивилизация или отдельное социокультурное явление – начинается с энтузиазма, с деяний выдающихся персон, которые закладывают основы и саму конструкцию выдающегося явления. Но затем постепенно начинается угасание исходного запала, далее — переход в инерционное состояние, а затем – неизбежный упадок и распад. Фактически, в мировой истории происходит постоянная череда циклических процессов – разных по масштабу, но единых в самом характере, в самой структуре своих протеканий. Это как раз то, о чем недвусмысленно заявляется в упомянутой Книге Екклесиаста.

В свое время Лев Гумилев попытался разобрать природу и динамику исторических циклов, применив свои размышления к тому, что он называл «этногенезом». По большому счету он попытался выявить источник энтузиазма, а точнее – источник той энергии, что лежит в основе зарождающихся социокультурных процессов. Как мы знаем, эту энергию Гумилев назвал «пассионарностью». Данный термин хорошо прижился в нашем обществе, и теперь его без разбора применяют ко многим ситуациям. Скажем, в конце 1980-х годов в советском обществе наблюдалось явное падение этой самой пассионарности, чего не скажешь о периоде первых пятилеток. Объяснение кажется нам вполне исчерпывающим. А учитывая тот факт, что пассионарность невозможно «включать» по запросу и желанию политиков, исправлять падение молодежного энтузиазма с помощью агитации оказалось бессмысленным занятием. Развитие событий наглядно подтвердило эту истину.

Справедливости ради надо сказать, что Гумилев ухватил очень важный аспект исторической действительности. Другое дело – та теоретическая конструкция, с помощью которой он попытался его описать и объяснить. Как мы знаем, Гумилев хотел включить исторические знания к контекст естественных наук, создать некий синтез из истории и физической географии. Мало того, рассуждая о социальных процессах, он даже переходил в область теоретической физики. В некоторых моментах подобная апелляция профессионального историка к естествознанию выглядела слишком наигранно. Поэтому в академическом сообществе он до сих пор занимает место аутсайдера, чья теория этногенеза выглядела «свежо» и увлекательно для широкой аудитории, однако не произвела никакой научной революции в среде узких профессионалов.

На мой взгляд, в размышлениях Гумилева о циклических процессах таился один серьезный изъян, отражающий не столько индивидуальную особенность мышления самого автора, сколько дух современной эпохи – искать «естественные» (то есть физические) причины там, где сам предмет выходит за рамки эмпирической науки. Гумилев же старался держаться в рамках естествознания, напирая на факты и используя соответствующую научную терминологию. По некоторым вопросам он мог бы и пофилософствовать, напирая на логику и дедукцию. Но, похоже, амплуа философа его нисколько не прельщало, и он намеренно (я бы даже сказал – нарочито) выступал в роли хорошо осведомленного и дотошного ученого-эмпирика.

Проблема в том, что любые попытки истолковать «научно» то, что не может быть предметом эмпирической науки, приводит к неизбежным нестыковкам и противоречиям. Гумилев полагал, будто источник пассионарной энергии находится где-то далеко за пределами Земли – в виде излучений каких-то звезд. Эти излучения хлещут по планете словно удары хлыста, и в итоге появляются отдельные человеческие особи, наделенные этой дополнительной энергией. Именно так появляются «пассионарные» личности. В отличие от обычных людей, у них резко меняется стереотип поведения. Как правило, они становятся слишком беспокойным (и даже опасными) соседями, которых стараются выдавить куда-то на периферию.

Здесь сразу же возникает вопрос: почему эта самая пассионарная энергия воздействует так избирательно – не на всё сообщество разом (или на группу сообществ), а на отдельных людей?  По Гумилеву, «пассионарии» могли появляться даже в единичных случаях. Это когда речь идет о выдающихся деятелях вроде Наполеона. Но разве не странно, что загадочная звездная энергия не накрыла однажды всю Корсику разом? Почему именно Наполеон получил эту «звездную дозу»? Как случилась, что она обошла стороной его родственников и соседей?

Если рассуждать строго научно, то указанная избирательность в этой модели никакого объяснения не получает. Но тем загадочнее, тем мистичнее выглядит само появление пассионарных личностей (если следовать терминологии Гумилева). В библейские времена на этот счет долго голову не ломали: всё необычное, «нестандартное», яркое, броское (включая людей такого типа) связывали с миром сакрального, то есть рассматривали как результат чудесного вмешательства потусторонних, сверхъестественных сил. Современная наука, конечно же, ни в какие чудеса не верит, поскольку не признает никакой иной реальности, кроме физической. А в этой физической реальности, уверяют нас, всё происходит в силу универсальных закономерностей, описываемых с помощью математики. То есть в мире якобы нет ничего такого, что не было бы доступно рациональному познанию.

И всё же, есть целый ряд феноменов (в том числе – исторических), плохо поддающихся рациональному объяснению. Возьмем, например, феномен гениев. Как так получается, что в скромной семье рождается человек, способный поразить мир выдающимися способностями – в искусстве, в науке, в политике, в военном деле? Когда-то в таких случаях было модно ссылаться на генетику. Но объяснения генетиков порождали точно такие же нестыковки, как и в случае с притоком «пассионарной энергии» по Гумилеву. Ведь если бы гениальность определялась на генетическом уровне, то все гении рождались бы только от гениев, и такими же гениальными были бы их потомки. Но в реальности гений может родиться где угодно, в какой угодно семье, а его дети и внуки могут оказаться полнейшими бездарями. То есть данный феномен не имеет рационального объяснения. В таких случаях уместнее говорить о чуде – как бы это ни претило нашему «просвещенному» сознанию.

Я не случайно затронул здесь «просвещенное» сознание. Напомним, что в основе идеологии Просвещения исходно лежала убежденность в том, будто человек (точнее – человеческий разум) в состоянии постичь замысел Творца о мире и выразить его математически. Как в свое время заявлял Декарт, Творец написал Истину на языке математики. Научное (то есть рациональное) познание мира в конечном пределе давало человеку власть над ним. То есть идеология Просвещения негласно уравнивала человека с Богом-Творцом. Собственно, из этого не делалось особой тайны. И скорее всего, здесь отразилась скрытая гностическая линия в европейской духовной традиции, где разумная природа человека онтологически отождествлялась с природой Божественного разума. Говоря по-простому, человеческий разум уравнивался с разумом Творца. Отсюда как раз и вытекала убежденность в том, будто человек в состоянии полностью постичь мир, а значит – возвыситься над ним, подобно Богу.

В этом плане наука (правильнее – «современная наука») выступала в роли исчерпывающего инструмента познания мира, замахиваясь на предельное объяснение буквально всех аспектов окружающей действительности. И мы до сих пор живем в этой просвещенческой парадигме, доверяя любому объяснению, претендующему на научность.

В этом плане необходимо четко отличать подлинно научное объяснение чего-либо от ВИДИМОСТИ (или имитации) научного объяснения. К примеру, я могу полностью доверять математическим алгоритмам классической механики, поскольку они дают нам реальное господство над некоторыми предметами и процессами. То же самое справедливо для многих разделов современной физики и других точных наук. Здесь у нас нет никаких сомнений относительно правильности представленного научного объяснения. Подчеркиваю, подлинно научное объяснение имеет неизбежные практические приложения. И если практика хорошо стыкуется с теорией, мы принимаем теорию как истину.

Другое дело – «объяснять» те явления и процессы, которые совершенно не поддаются нашему управлению или хотя бы точному прогнозу. Скажем, вы можете выстраивать какие угодно «научные объяснения» феномену гениальности, но вы не в состоянии что-либо по этому поводу предсказывать, и уж тем более – управлять данным явлением. Да, мы можем, например, создать хорошие условия для раскрытия гениальных способностей, но само появление гениально одаренных детей – будущих великих ученых, поэтов, музыкантов, художников, политиков и военных – совсем не в нашей власти. Появление гениальных личностей для нас – процесс случайный, стихийный, иррациональный. В таких случаях мы по инерции ссылаемся на еще непознанные тайны природы, надеясь однажды их разгадать и описать рационально. И нам, претендентам на роль властителей мироздания, не приходит в голову очевидная мысль, что за всем этим «случайным», «стихийным» и «иррациональным», никак не поддающимся удовлетворительному объяснению, стоит Разум более высокого порядка. Разум, для Которого наши сложнейшие математические алгоритмы – словно детская считалочка. То есть «иррациональное» — для нас, вполне рационально — для Него.

В наши дни, конечно, трудно смириться с такой постановкой вопроса, поскольку идеология Просвещения не утратила для многих из нас смысла. Тем не менее, вера в безграничность интеллектуальных возможностей человека способна сыграть с нами дурную шутку. Во всяком случае, она нередко сильно подводит современных политиков, совершенно не осознающих глубинные основания определенных социальных и социокультурных процессов. Именно так произошло с советскими патриотами на исходе СССР, когда те верили в возможность «возрождения» революционного молодежного энтузиазма первых пятилеток. Если бы они глубже осмысливали природу этого самого энтузиазма, они бы поняли тщетность своих усилий повлиять на ситуацию посредством назойливой агитации.

Смеем предположить, что подобные всплески социальной активности, которые наблюдались на заре становления СССР, напрямую связаны с некими трансцендентными импульсами, порождающими некое подобие «пассионарного взрыва» в трактовке Льва Гумилева. Это – именно те движущие силы истории, что выходят за рамки политического влияния и даже за рамки нашего рационального осмысления. Есть импульс – началось движение, нет импульса – движение постепенно затухает, и на этой затухающей фазе процесса все ваши потуги по его «возрождению» окажутся тщетными.

Безусловно, мы не можем рассматривать природу этого трансцендентного импульса в рамках какой-то теоретической модели. Но это обстоятельство ничуть не умаляет его гносеологической значимости. В конце концов, Ньютон когда-то ссылался на силы гравитации, никак не объясняя их природы. В нашем случае трансцендентный импульс в роли движущей силы исторического процесса (точнее – множества исторических процессов) принимается в том же гносеологическом контексте. Мы не в состоянии рационально осознать его природу, но зато в состоянии подробно проследить и разложить по полочкам его конкретные влияния на исторические процессы. Основанием такой уверенности для нас является то, что эти процессы структурированы единым образом, несмотря на их несопоставимую ценность и разную значимость.

Давайте в качестве самого масштабного явления рассмотрим западноевропейскую интеллектуальную культуру, в лоне которой зародилась современная наука. Полагаю, отрицать мировое значение современной науки не приходится, ибо благодаря ее успехам как раз и смогла зародиться современная технически продвинутая цивилизация. И как мы понимаем, если этот процесс подвержен затуханию (вследствие затухания исходного трансцендентного импульса), то у современной цивилизации также начнутся проблемы.

С какого периода здесь стоит начинать отсчет? Становление современной науки принято отсчитывать с Нового времени, однако корни ее уходят намного глубже. Новое время обычно противопоставляют «мрачному» средневековью. Однако у нас есть основания полагать, что именно в те далекие времена европейские страны получили трансцендентный импульс, на волне которого впоследствии и зародилась современная наука.

О чем идет речь? Дело в том, что как раз в «мрачном» средневековье у определенной части европейской молодежи пробудилась невероятная даже по нынешним временам тяга к знаниям.

Вот конкретный пример. Берём XIII век – век так называемой «зрелой» схоластики, когда происходило объединение европейских философских школ в университеты. В это время в университете города Кёльна Альберт Великий (учитель знаменитого Фомы Аквинского) читал лекции по философии Аристотеля. В ту пору Аристотель был еще мало известен европейцам. И вот со всех концов тогдашней Европы в город Кёльн потянулись вереницы студентов, чтобы получить новые знания. Кто-то шел пешком, кто-то передвигался на лошадях. Кёльн был заполнен молодыми людьми, говорящими между собой на разных языках – испанском, итальянском, английском, французском, немецком (обучение же, как мы знаем, велось на латыни). В гостиницах города мест на всех не хватало, поэтому многие устраивались прямо на улицах, готовя себе пищу на кострах и ночуя под открытым небом. Нередко между студентами вспыхивали потасовки, однако поутру все как один устремлялись к воротам университета.

Опустим здесь дежурные тезисы об антисанитарии средневековых городов. Давайте оценим содержание: молодые люди, наплевав на комфорт и безопасность, устремляются к новым знаниям, даже если для этого придется преодолеть пешком сотни километров. Чем, какими силами был вызван этот неподдельный энтузиазм? Согласимся, что научно, рационально объяснить такое стремление к знаниям невозможно. Просто каким-то чудесным образом (а по другому не скажешь) сформировалась вот такая генерация интеллектуалов, для которых знание было безусловной ценностью. И без этого не состоялась бы никакая наука с ее великими открытиями. По сути, она возникла как раз благодаря тому мощнейшему запалу, чьи признаки отчетливо проявились уже в средние века.

Конечно, эту беспрецедентную тягу к знаниям можно трактовать как некое преломление христианского религиозного движения, охватившего с раннего Средневековья молодые европейские нации. Однако здесь надо заметить, что становление христианства также стало результатом такого же, но только более мощного трансцендентного импульса. Собственно, с чего начиналась христианская Церковь: с массового религиозного подвижничества, прекрасно задокументированного в ее ранней истории. Основанием Церкви стали сообщества таких вот аскетов-подвижников, которые неожиданно начали появляться на окраинах тогдашней Римской империи. Их высокий авторитет, их духовное влияние на определенную часть древнеримского общества (включая представителей тогдашней элиты) реально посодействовали формированию новой общности, не разделявшей ценностей морально деградировавших римлян. Показательным свидетельством на этот счет являются письма Плиния Младшего, писавшего о том, что это «суеверие» стремительно распространяется по городам Империи и угрожает ее политическим устоям.

В данном случае нас не интересует оценка явления. Нас интересует само явление, зарождение и стремительное распространение которого рационально объяснить невозможно. Это справедливо как в отношении истоков христианства, так и в отношении истоков современной науки. Совершенно очевидно, что влияние и могущество христианской Церкви точно так же вытекает из трансцендентного источника, как влияние и могущество современной науки. И по мере ослабления импульса и его угасания, начинается угасание самого явления. Не смысла отрицать, что в наши дни христианство не обладает тем могуществом, что было раньше. В отношении науки это пока еще не так очевидно, тем не менее, падение энтузиазма наблюдается и здесь. Современный европейский студент вряд ли пустится во все тяжкие ради знаний, поскольку само знание уже не имеет безусловной ценности в глазах западной молодежи. Занятие наукой всё больше ассоциируется с куда более прозаическими вещами – социальным статусом, карьерой, заработной платой, грантами и тому подобным.

Еще раз подчеркну, что социокультурные процессы, вызванные трансцендентными импульсами, отличаясь по масштабу и влиянию, всегда выстраиваются в одну структуру: импульс порождает в людях дух подвижничества, тогда как его затухание приводит к перевесу чисто прозаических интересов. Проверить это утверждение не сложно. Так, если основание Церкви заложили подвижники, готовые ради веры пойти на смерть, то впоследствии, когда церковная иерархия неимоверно разрослась, ее поразила тяга к демонстративной роскоши и стяжанию. Точно так же основание современной науки сформировали подвижнические натуры, готовые ради истины пожертвовать и статусом, и благополучием.

Подчеркиваю, что это – универсальная схема. Она затрагивает даже революционные движения, стремящиеся к свержению действующей власти. Наглядный пример дает нам русское революционное движение, в особенности – история большевистской партии. Надо признать, что ее создали люди, готовые рискнуть мещанским благополучием ради тожества своих идеалов. Как бы мы ни относились к большевикам, ставки в их борьбе за власть были весьма высоки. И чтобы решиться на такое, надо искренне (подчеркиваю – искренне) верить в свои идеалы. То, что Ленин был одержим своими идеалами подобно религиозному фанатику, признавали все очевидцы, включая его открытых недоброжелателей. Соответственно, ему удавалось собирать вокруг себя таких же фанатиков и воодушевлять их своими речами и поступками. В одной из своих статей он писал, что большевики увеличили набор в свою партию в разгар гражданской войны – как раз тогда, когда судьба советской власти висела на волоске. Это делалось для того, чтобы в состав партии пришло как можно больше людей искренних, готовых на жертвы. Впоследствии же, как мы знаем, компартия «забронзовела» и стала пополняться откровенными карьеристами, для которых идеалы стояли на последнем месте. Итог известен – спланированный распад СССР.

Я понимаю, что историки прекрасно обходятся без всяких ссылок на трансцендентные силы. Однако это не означает, что они в состоянии как-то иначе объяснить указанные процессы – от их зарождения до затухания. Поэтому они банально игнорируют наличие таких «вспышек», делая вид, будто всё происходит плавно и без рывков. Скажем, западная цивилизация, по их представлениям, развивается в силу неких «общеисторических» законов, лишь отражая определенный поступательный этап общечеловеческого развития. Отсюда следует, что поступательное развитие продолжится и впредь. Многие из нас в этом абсолютно уверены, включая, конечно же, и европейских политиков. Все научные, технические и культурные достижения приписываются неумолимому прогрессу, который якобы определяет весь ход упомянутого общечеловеческого развития.

Однако при внимательном рассмотрении социокультурных событий становится очевидным, весь этот прогресс держится на энергии трансцендентного импульса. Если же говорить в целом о западной цивилизации, то ее великий взлет напрямую сопряжен с бурным распространением христианства на закате античности. Восхваляемый нами научно-технический прогресс как раз явился производной от этого духовного подъема. Связь христианства и прогресса не является прямой. Она, безусловно, опосредована. Но без влияния христианства Западная Европа никогда бы не вышла на известную нам траекторию развития, и в этом плане в ней не было бы ничего такого, чего бы не было в античную эпоху.

К сожалению, ни у нас, ни на Западе до сих пор не решаются осмыслить феномен прогресса в его связи с исходным религиозным «зарядом». В данном случае я не претендую на оригинальность, поскольку еще Данилевский и Шпенглер писали о том, что выдающиеся материальные достижения цивилизации подпитываются той энергией, что была накоплена в предшествующий период господства религии. В принципе, в том же ключе рассуждал и Лев Гумилев, правда, трактуя эту энергию буквально, физически.

Понятно, что академическая общественность всё еще далека от того, чтобы признать существование внерациональных, метафизических факторов, влияющих на исторический процесс. Признание таких факторов считается чем-то «ненаучным», что лишний раз отражает текущее психоэмоциональное состояние современного западного общества, в котором угасает сила изначального трансцендентного импульса. Да, инерция его велика. Но, похоже, апогей давно пройден. Если изобразить современную цивилизацию в виде плодового дерева, то его корневой системой как раз будет религиозный энтузиазм, вызванный трансцендентным импульсом (и направленный на религиозные цели). Интеллектуальная культура, наука и научные достижения – это побеги и соцветия. А вот обилие материальных благ – это уже плоды, коими наслаждается современный человек. И если кто-то считает, будто они могут расти и созревать без корней, тот просто ускорит их высыхание и загнивание.

Я понимаю, что эта метафора лишь в общих чертах описывает социокультурный процесс. Ненаучной она кажется, прежде всего, потому, что нами еще очень плохо осмысливается феномен переключения религиозного энтузиазма на нерелигиозные цели. Те есть, когда вместо того, чтобы беспокоиться о спасении души и о посмертном воздаянии, начинают бороться за построение «бесклассового» общества или призывать к освоению других планет.

Это явление подмечают уже давно, однако для него даже не существует какого-то устоявшегося термина. Например, Мирача Элиаде обозначал его как «крипторелигиозность» (то есть «скрытая религиозность»). Правда, совершенно не ясно, в силу чего происходит «обмирщение» целей – при том, что религиозный энтузиазм может сохраниться и породить новую генерацию подвижников. Цели не перестают быть от этого иррациональными, хотя возникает иллюзия, будто они совершенно достижимы в этом мире. Именно так произошло и с идеей построения коммунизма, и с идеей покорения других планет. По сути, люди начинают служить химерам: энергия затрачивается, однако конечный результат оказывается недостижимым. То есть «крипторелигиозность» оборачивается властью иллюзии, которую вам вполне могут навязать в качестве «рационально» обоснованной программы глобального значения.

Пока не будем давать оценки данному феномену. Отметим лишь его важность для понимания динамики социокультурных процессов. Первое, что тут можно сказать: религиозный энтузиазм может иметь массу «побочных» эффектов, и не все они благоприятны для человека и цивилизации. Второе, на что следует также обратить внимание: на данном этапе мы наблюдаем религиозный энтузиазм в исламском мире, в связи с чем можно также ожидать «побочные» эффекты, которые проявятся в отдаленной (а может – в ближайшей) перспективе.

О чем здесь необходимо сказать прежде всего? С одной стороны, так называемый «исламский ренессанс» в состоянии породить такую же сильную тягу к научным знаниям, как это уже было в христианской Европе. То есть нельзя исключать того, что бездуховных и апатичных европейских студентов, давно уже равнодушных к истине, сменят их пылкие и жаждущие знаний сверстники из Ирана, Пакистана, Турции, Марокко и других восточных стран. Не утверждаю, что будет именно так, но такой вариант развития событий теоретически возможен.

С другой стороны, нынешняя энергия ислама вполне может преломиться через какие-либо социальные утопии вроде коммунизма или идеала «зеленого безуглеродного будущего». Как мы знаем, на Западе активно продвигают климатическую повестку, пытаясь зажечь этой темой европейскую молодежь. Ничего, кроме фарса, на этом поприще не получилось. И это совсем не удивительно, поскольку европейская молодежь давно уже растранжирила свое «топливо» и куда больше печется о собственной безопасности и комфорте, чем о будущем планеты. Но если это движение начнет строиться на энергетике радикального ислама, мы получим другую картину – настолько же впечатляющую, насколько и ужасающую. Кстати, примерно год назад на каком-то российском саммите, посвященном климатической повестке, один зарубежный гость (из африканской страны) прямо заявил о создании «зеленого мюридизма», то есть предложил «скрестить» климатическую тему с исламской традицией.

Иными словами, процесс уже разворачивается в этом направлении, то есть религиозный энтузиазм ислама пытаются переключить на нерелигиозные цели. Причем, исламом дело не ограничивается. Такую же роль могут сыграть буддизм и индуизм. Так что у нас еще всё впереди. В том смысле, что выпавшее из рук европейцев знамя будет кому поднять, хотя самим европейцам от этого вряд ли станет лучше. Здесь у меня нет цели давать какие-либо политические прогнозы. Моя задача – углубить понимание социокультурных процессов. Это важно не только для теории, но и для практики – хотя бы только для того, чтобы не повторить глупой ошибки советских патриотов, пытавшихся на закате СССР «возродить» у молодежи революционный энтузиазм первых пятилеток