Запреты как симптом
Временная заморозка, или как понимать активизацию идиотских запретов в РФ
Безумная политика по блокировке популярных мессенджеров опять воскресила разговоры о том, будто Россия плавно движется в сторону «Северной Кореи». Мол, еще совсем немного, и здесь будет очередной тоталитарный концлагерь вроде сталинского СССР, а может, и того хуже.
Для российских борцов за свободу это стало уже аксиомой (на что я неоднократно обращал внимание). Лично мне уже неоднократно приходилось высказываться насчет «путинской диктатуры», поэтому не хочу еще раз повторять пройденное. Однако в то же время я не могут оставить без внимания очередной приступ запретительного буйства российской власти. Является ли оно признаком надвигающегося тоталитаризма сталинского (или северокорейского) образца, или же выступает признаком элементарной деградации нынешней «властной вертикали»?
Начну с очень понятных для меня вещей (о чем я также высказывался). Тоталитарные режимы формируются на волне мощнейших общественно-политических движений, когда у власти есть некая база поддержки в лице реальных, искренних фанатиков какой-то идеи. Причем важно, чтобы эти фанатики были молодыми. Так было и при становлении большевистской диктатуры, так было и в нацистской Германии, так было и в Иране после событий исламской революции. То же самое можно сказать и про Северную Корею.
Есть ли такая база поддержки и нынешнего путинского режима? Я бы сказал, что есть ИМИТАЦИЯ такой поддержки в лице официоза, то есть различных структур, прямо или негласно курируемых властью. О реальных молодых фанатиках нет и речи. Есть разношерстные группы активистов и так называемых «лидеров общественного мнения», которые имеют гешефт за лояльную позицию или даже за прямую пропагандистскую работу на власть. Зрелая и пожилая часть населения занимает сторону власти не столько по каким-то идейным соображениям, сколько в силу конформизма (чем как раз и пользуются работающие на власть пропагандисты, «запудривая» мозги пенсионерам и бюджетникам, банально не желающим эти мозги напрягать). Данное обстоятельство всем хорошо известно, и нет никакого смысла его разбирать.
Далее, отметим, что путинская «вертикаль» не несет никакой революционной динамики. Большинство из нас ее воспринимают как реакцию на разгул «лихих» 1990-х. Здесь на авансцену выходят не фанатики с инициативой, а охранители с их «умеренностью и аккуратностью». Это больше походит на закат, чем на рассвет. По большому счету, в логике масштабного исторического процесса путинская политическая элита скорее ЗАВЕРШАЕТ тот цикл, что был начать большевиками, нежели создает что-то принципиально новое. И это тем более верно, что конкретные представители «властной вертикали» ментально формировались в позднесоветский период и во многом продолжают нести дух той эпохи. Отсюда всё их победобесие и прочие формы заигрывания с патриотизмом (в чисто советском стиле). Здесь — вся та же патетика и риторика, заимствованная ими из парадных речей середины 1980-х. И ничего другого путинский «агитпроп» выдать не сможет.
Теперь переходим к главному, самому волнующему вопросу: как понимать многочисленные запретительные инициативы наших властей, особенно по части ограничений в Интернете? Как интерпретировать такую активность в общем историческом контексте?
Чтобы лучше сориентироваться в обстановке, обратимся опять же к последним годам СССР. Почему-то в наше время кое-что подзабылось, а именно – схожая активность властей по части запретов, которая ярко проявилась после смерти дорогого Леонида Ильича Брежнева. Напомню, что сегодня мы к запретительным инициативам чаще всего применяем слово «дурь». Оценка вполне заслуженная. Но схожей «дури» было полным-полно как раз в означенную эпоху позднего социализма.
Начнем с так называемой «борьбы за трудовую дисциплину», которая началась при Юрии Андропове. Кто забыл, напомню: это когда непонятные патрули средь бела дня цеплялись к взрослым людям, выпытывая у них: почему они не находятся на рабочем месте? Такой патруль мог застигнуть вас на улице, в ателье, в магазине, в парикмахерской и даже в кинотеатре во время дневного сеанса. Большего идиотизма придумать просто невозможно. Но власть шла на такие меры, непонятно на что рассчитывая. Логичнее было бы засылать такие патрули прямо на предприятия и в учреждения. Это, конечно, тоже «дурь», но она не столь фееричная, чем та, которую допустили на практике по инициативе нового генсека.
Вдумайтесь только в дичайшую абсурдность самой ситуации, когда работающие в нормальном графике легальные учреждения (те же кинотеатры или парикмахерские) ставились в один ряд с какими-нибудь воровскими «малинами», где могли околачиваться тунеядцы. И упомянутые патрули начинали эти заведения банально «шмонать» в дневное время так, будто разыскивали опасных преступников. Понятно, что власть затеяла тогда обычную кампанейщину. Но тем самым она только раздражала народ и роняла свой авторитет в его глазах.
Теперь вспомним о борьбе на идеологическом поприще, инициированной тем же Андроповым. Прежде всего она затронула различные самодеятельные и полупрофессиональные музыкальные коллективы, тяготеющие к «чуждым» образцам западной эстрады. Товарищу Андропову донесли, что в стране расплодилось слишком много всяких ВИА, чей репертуар не соответствует высоким идейным и художественным требованиям. Товарищ Андропов пожелал, чтобы таких музыкальных коллективов стало как можно меньше.
В 1983 году Министерство культуры приняло приказ, который обязывал все ВИА пройти переаттестацию. Музыкантам необходимо было подтвердить свое соответствие указанным требованиям. Коллективы, не прошедшие проверку, лишались права на легальные концертные гастроли.
Параллельно то же Министерство культуры разрабатывало «черные списки» музыкальных исполнителей, куда вошли как зарубежные рок-группы, так и некоторые отечественные (где, по сути, оказался весь «цвет» тогдашнего советского рока). Фактически, власть загоняла самодеятельных музыкантов в условия, когда к ним можно было запросто применить статьи уголовного кодекса (чаще всего – статью о «незаконной предпринимательской деятельности»). Но именно так формировался советский музыкальный андеграунд, который в итоге сыграл немалую роль в деле крушения идеологических устоев.
Отдельной строкой проходило квотирование репертуара, когда аттестованным музыкальным коллективам грубо навязывалось исполнение произведений статусных советских композиторов. Иностранные и собственные (то есть авторские) песни должны были составлять в репертуаре ансамбля не более одной пятой. То есть государство пыталось взять творческий процесс под полный контроль.
Надо полагать, в глазах тогдашних ревнителей идеологической чистоты неприглядно выглядела ситуация, когда молодежным хитом становилась песенка, созданная «на коленке» каким-то любителем-самородком. Совсем не исключено, что именитые советские песенники воспринимали такую ситуацию на одной волне с властью. Когда вся страна танцует под «Поворот» от «Машины времени», это и впрямь походило на идеологическую диверсию, ибо примерно так же на «буржуазном Западе» начинали свой звездный путь «Битлы» и им подобные. Кстати, бдительные товарищи осознавали данное обстоятельство еще до прихода Андропова. Именно по этой причине упомянутой «Машине времени» в 1982 году закрыли вход на ТВ. А уже при товарище Андропове к решению проблемы решили подойти системно, что и вылилось в соответствующие циркуляры Министерства культуры.
А теперь оценим эту ситуацию в свете тех процессов, что мы наблюдаем сегодня. Как видим, тогдашнее Министерство культуры играло примерно ту же роль, что и
нынешний Роскомнадзор. Инструменты были разные, но методы их использования весьма схожи. Также схожи и поводы для запретов. Тогда боролись с «вредным» влиянием зарубежной культуры, сегодня по тому же поводу ограничивают и блокируют зарубежные интернет-сервисы, видеохостинги и мессенджеры. Тогда пытались «щемить» самодеятельных исполнителей с их авторскими песенками, сегодня дяди и тёти из властных кабинетов силятся ужать поле деятельности независимых блогеров, методично запрещая те цифровые платформы, на которых эти блогеры сумели собрать сотни тысяч (и даже несколько миллионов) подписчиков. Суда же относятся и все другие инициативы, призванные жестко пресечь подобную авторскую «самодеятельность». В этом контексте федеральные ТВ-каналы становятся аналогом советского Союза композиторов, чей рейтинг так истово поддерживала советская власть.
Меня могут заподозрить в том, будто я слишком сгущаю краски, рассказывая о запретительных мерах послебрежневского периода. Ведь в нашем сознании выстроилась несколько другая схема поздней советской истории, когда душный брежневский «застой» перешел в светлую горбачевскую «гласность». Так вот, спешу уточнить, что «гласность» у нас началась к концу 1980-х, тогда как между «застоем» и «гласностью» был как раз указанный период, когда товарищи из высшей партийной номенклатуры пытались слегка закрутить гайки ради возрождения идеологической чистоты и социалистической сознательности.
Почему этот коротенький период «заморозки» не врезался в память у многих из нас? Во-первых, потому, что он и в самом деле был слишком коротеньким, чтобы о нем сохранилось слишком много тяжелых воспоминаний. Во-вторых (что особенно важно), вся эта история с завинчиванием гаек оказалась не столько трагической, сколько трагикомической. Для миллионов молодых сторонних наблюдателей она и впрямь выглядела комично. В ней было слишком много фарса и показухи, чтобы она воспринималась всерьез. Но были и трагедии, ведь кто-то из музыкантов получил судимость, а кто-то и реальный срок (например, исполнитель русского шансона Александр Новиков схлопотал от советской фемиды 10 лет тюрьмы).
Здесь важнее то, как реагировало на эту идеологическую борьбу подрастающее поколение. Лично у меня – тогдашнего старшеклассника, сохранились довольно яркие воспоминания о том периоде. После смерти Андропова курс на идеологическую борьбу продолжился, а в чем-то даже усилился. Власть почему-то решила всерьез взяться за воспитание молодежи. Воспитывали, конечно же, методом внушений и устрашений. Понятно, что страху нагнать на молодых людей не удалось, однако было очень много неприятных моментов, что только дополнительно уронило авторитет власти в глазах молодежи.
Где-то с 1984 года у нас стали организовывать какие-то непонятные педагогические патрули. Это когда учителя средних школ курсировали по вечерним улицам в поисках запоздалых учеников, чтобы взять их «на карандаш» и потом вызвать на беседу родителей. Понятное дело, что данная инициатива шла с самого верха, а педагоги просто брали под козырек и тупо выполняли нелепые указания вышестоящего начальства. Причем, эта практика продолжилась и при Горбачеве (о чем сейчас стараются не вспоминать).
Отдельным педагогическим маршрутом было посещение платных дискотек и вечерних киносеансов. Кто-то там наверху решил, что даже старшеклассникам негоже посещать такие заведения в столь поздние часы.
Вот вам реальные примеры из жизни.
Так, будучи еще семиклассником, я мог спокойно – без всяких морально-психологических последствий и дисциплинарных взысканий – посетить платную дискотеку в местном ДК. Никаких педагогических патрулей еще не было, а если кто и мог затормозить тебя на входе, так это только дежурный с повязкой, ибо «салаг» на такие мероприятия старались не пускать. Правда, в отдаленных поселках на клубных дискотеках спокойно «отжигали» даже самые зеленые малолетки. Учителя не контролировали их жизнь вне школьных стен, резонно полагая, что этим должны заниматься родители.
Так вот, два года спустя (уже при Горбачеве) ситуация радикально поменялась. Педагоги лезли со своим контролем, что называется, во все щели. Платная дискотека значилась тут самым главным «злачным» местом. Туда начали регулярно заглядывать учителя и пионервожатые, высматривая там учеников и занося их в список. Потом, естественно, в школу вызывали родителей, и начиналась знакомая до тошноты «промывка мозгов».
Теперь у меня вопрос: а почему, собственно, дискотеки приобрели такую дурную славу, что их начали усиленно «шерстить»? В самом деле: ведь это вполне себе легальное мероприятие. Не какой-нибудь там пивной бар или притон. Танцы, вроде бы, никто не запрещал, даже для малолеток. В школах также устраивались дискотеки. Так в чем же дело?
Ларчик открывается просто. Виной тому – репертуар, за которым не всегда можно было уследить. Далеко не каждая платная дискотека проходила через худсовет (что невозможно было сделать физически). Репертуар же там был еще тот, поскольку ведущие ставили именно ту музыку, которая нравилась молодежи. А сюда – по большей части – как раз входило всё то, что не соответствовала высоким «художественным и идеологическим требованиям», за которые в то время боролась власть. В этом смысле дискотеки были проводниками «чуждой» западной культуры и конечно же – распространителями «самодеятельного» музыкального творчества отечественных коллективов, работавших без всякой связки с советским Союзом композиторов.
Я вам сейчас описал ситуацию, которая сложилась тогда в нашем пригородном поселке. В самом городе (областном центре) так называемой «жести» было не меньше. Даже больше. В некоторых городских школах администрация, следуя указаниям Партии (и, конкретно, — циркулярам Минкульта) устраивала свои собственные худсоветы для школьных дискотек. Об этом я узнал из общения с городскими сверстниками, когда посещал вечерние подготовительные курсы в институте. Конкретно в одной школе директор требовал полного списка всех треков для каждой дискотеки. А для иностранных песен требовал… перевода на русский! Честно говоря, такой «жести» я не мог представить даже для нашей школы, где учителя (как нам казалось) просто перегибали палку в своем воспитательном рвении (а на самом деле, как нетрудно догадаться, они сами действовали из-под палки).
Для полноты впечатлений приведу такой же живой пример с посещением вечерних киносеансов. Бдительное педагогическое око проникло и туда. Помню, как осенью 1985-го один такой вот бдительный военрук дошел до того, что просто вышвыривал подростков из кинозала до начала показа. Зрелище было впечатляющее. Но это еще не самый нелепый случай. Самый нелепый случай произошел со мной в конце 1985-го, когда мне уже было 17 лет. Почему я упомянул свой возраст? Потому что фильм был с ограничениями до 16 лет. Поскольку я шел не в самое позднее время, мне и в мыслях не приходило, что кто-то из бдительных педагогов встанет у меня на пути. Но я ошибся: вход в кинозал мне загородил сам директор школы! Он, как сознательный исполнитель циркуляров, не остался в стороне от важной педагогической работы, решив оградить своих учеников от созерцания пышного бюста Анжелики — маркизы ангелов. Когда я заявил директору, что мне уже семнадцать, я получил от него убийственный по своему маразму ответ: «Пока ты учишься в школе, ты не имеешь права смотреть фильмы до шестнадцати лет, даже если тебе семнадцать!».
Мне до сих пор трудно понять, что тогда двигало нашими педагогами, почему они так самозабвенно участвовали в этом тупом фарсе? Чего тут было больше – энтузиазма или страха перед вышестоящим руководством? Иногда у меня складывается впечатление, что процесс разложения власти вызывает у начальников и подчиненных какую-то вспышку психоделической эйфории от бесплодной и бессмысленной активности. Я специально заостряю на этом внимание. Помните фразу инженера Шурика Тимофеева из популярной кинокомедии Гайдая: «Когда, Иван Васильевич, вы говорите, создается впечатление, что вы бредите». К чему я клоню? Я клоню к тому, что точно такую же фразу я мог бы адресовать директору школы в ответ на его маразматическую реплику. И то же самое мы – тогдашние старшеклассники – могли сказать другим педагогам по поводу их идиотских патрулей и нравоучений. Я не использую здесь эмоциональных оценок – я вполне рационально характеризую все эти воспитательные инициативы тех лет.
Дело в том, что общественно-политическая ситуация выстраивалась таким образом, что подрастающее поколение воспринимало подобную педагогическую возню как откровенную клоунаду выживших из ума наставников. Когда «борьба за высокие идеалы» начинает выглядеть в глазах воспитуемых как смесь лицемерия и маразма, можно уверенно сказать, что страна приближается к пропасти. Именно так и было в описываемый мной период.
Ну и конечно же, кульминацией этого лицемерия и маразма стала горбачевская кампания по борьбе с «пьянством и алкоголизмом». Пьяниц и алкоголиков меньше не стало, но почему-то под раздачу попали, например, крымские виноградники, где производили (в том числе) элитные вина, идущие на экспорт. Пишут, будто особую активность здесь проявил Егор Лигачев, назвав предприятие «Массандра» «рассадником алкоголизма». Чтобы оценить умственное состояние инициаторов этих «эпохальных» свершений по уничтожению виноградных плантаций, сошлюсь на другие живые примеры.
Так, после первого курса института я со своими товарищами, как и положено, целый месяц провел в одном захудалом колхозе (если быть точнее – совхозе, но не суть). Местный продуктовый магазин был просто идиллией для убежденного трезвенника (вроде Егора Лигачева), поскольку там вообще не было спиртного – ни водки, ни вина, ни пива. Из всех напитках присутствовал только томатный сок в трехлитровых банках. Но, несмотря на эту трезвенническую идиллию, местная молодежь каждый вечер была, что называется, на рогах. Да не только молодежь. Было впечатление, что там бухает вся деревня разом.
Чем же они напивались? Тут было много вариантов. Один из них – брага из пшеничного солода, в которую они зачем-то добавляли томатный сок. Местные парни как-то угостили нас этим пойлом. Как вы понимаете, зерна на колхозных элеваторах было полно, так что деревня могла спокойно бухать, не заглядывая в магазины. Если применить к ситуации логику Егора Лигачева, то всую пшеницу надо было выгребать из закромов заранее, а для пущей профилактики пьянства следовало бы вообще сжечь все пшеничные поля.
Другой вариант – употребление суррогатов. На первом месте тут значились парфюмерные изделия – одеколоны, лосьоны, дезодоранты. В нашей стране в ту пору это уже была «классика». На этот счет приведу еще один пример из студенческой колхозной практики. Как-то поздним вечером молодые подвыпившие ребята из районного центра решили «догнаться», для чего они направились в общежитие, где расположились студенты. Вызвав руководителя – молодого преподавателя, – они потребовали, чтобы тот собрал у девушек весь парфюм. Преподаватель отказался, за что его избили, а парфюм-таки изъяли. Для чего изъяли, думаю, понятно. Явно не для гигиены.
Помню, как один местный паренек на наших глазах выпил дорогой французский дезодорант, который он обманом заполучил у студентки. Судя по всему, такой парфюм он поглощал не впервой: лихо пробил гвоздем баллончик, слил в стакан жидкость и заглотил ее без малейшего смущения.
Следуя логике борцов за трезвость, на парфюмерные изделия следовало ввести те же ограничения, что распространялись и на спиртные напитки. Кстати, в журнале «Крокодил» высмеивался один такой случай, когда по распоряжению местных властей одеколоны и лосьоны разрешалось продавать не ранее 14.00 (как было в случае с алкоголем). В заметке было едкое замечание насчет того, что местные власти, мол, не видят разницы между пьяницами и «приличными людьми». Что тут сказать? Наверное, авторы заметки не знали и не понимали, что парфюмерные изделия в нашей стране очень даже хорошо «заходили» в глотки пьяниц. Что касается упомянутого распоряжения, то в парадигме проводимой антиалкогольной реформы оно было вполне логичным. Да, абсурдным с позиции здравого смысла, но логичным в рамках проводимой политики. Такой вот парадокс.
Не менее актуальной была проблема самогоноварения. Понятно, что самогона стали гнать больше. Сажать за это тоже стали больше, но такие перспективы мало кого пугали. По крайней мере, в нашем подъезде самогон бесстрашно гнали в каждой второй квартире (включая моих родителей). Для властей логично (да-да, именно так – «логично») было бы полностью запретить продажу сахара, чем наказывать отдельных самогонщиков (ибо все реально наказанные – просто капля в море в сравнении с общим количеством тогдашних самогонщиков). Надо заметить, что в ту пору с сахаром уже начинались проблемы, поэтому некоторые самогонщики пускали в дело дешевые карамельки. Так что параллельно нужно было запретить еще и продажу конфет и прочих сладостей. В тот же список нужно было включить плодово-ягодные и виноградные соки. Напомню, что наши граждане как раз в разгар антиалкогольной кампании частенько использовали виноградный сок для изготовления домашнего спиртного: в банку с соком добавляли дрожжи (или высыпали стакан риса), а на горлышко надевали резиновую перчатку. Потом перчатка раздувалась под действием углекислого газа. Так выглядел наш народный натюрморт «Привет Горбачеву».
А еще нужно было запретить мёд и ликвидировать все пчелиные ульи (по аналогии с вырубкой виноградников). Мёд неплохо сбраживался и давал весьма «убойное» питие. Поэтому, рассуждая в логике Егора Лигачева, пасеки тоже были «рассадником алкоголизма», тем более, что пасечники постоянно делали там медовуху.
Список, конечно, можно продолжить. Но, думаю, сказанного достаточно, чтобы понять всю нелепость и абсурдность борьбы со сложным социальным явлением с помощью простейших запретительных методов. Так называемые «пьянство и алкоголизм» в самом деле являются сложнейшим явлением. Но обезумевшая власть решила покончить с ним с помощью одного кавалерийского наскока. Я не собираюсь здесь разбирать саму проблему пьянства. Мне важно здесь показать логику действия властей в условиях падения управленческой культуры.
То, что к 1980-м годам управленческая культура серьезно упала, сомневаться не приходится. Когда сегодня мы осуждаем сталинскую эпоху за массовые репрессии, необходимо принимать во внимание и другое обстоятельство, а именно способность тогдашнего «тоталитарного» руководства решать сложные комплексные задачи. Без этой способности большевики ни за что не осуществили бы электрификацию и индустриализацию, не создали бы первую в мире атомную электростанцию и не запустили бы первый спутник и первого человека в космос. Однако на исходе эпохи «застоя» способность решать такие комплексные задачи стала утрачиваться. Отсюда – вся эта бесконечная помпезная говорильня и ничтожный практический результат. При Горбачеве говорильни стало еще больше, а практических результатов — меньше. Во всяком случае, объявленная им в первый же год правления стратегия «ускорения социально-экономического развития СССР» ни к чему внятному так и не привела (хотя болтовня о развитии лилась тогда с высоких трибун бурным потоком).
В условиях, когда власть показывает свою полную неспособность реализовывать объявленные ею же грандиозные планы, маразматический запретительный марафон напрашивается сам собой. Власть старается показать кипучую деятельность, но ввиду неспособности решать сложные задачи, она с азартом переключается на принятие простейших решений. Запреты как раз и являются самыми простыми решениями. Именно этот урок истории мы и прошли на закате СССР.
А теперь я подчеркну очень важный момент. Как я уже сказал, запрет – это довольно простое решение. Но таким же простым решением становится и… снятие запрета. Причем, и то, и другое может произойти в рамках единого политического процесса. Дело в том, что когда запретительный маразм достигает апогея, а грандиозные планы так и остаются на бумаге, власть продолжает ту же линию простых решений, но уже в сторону раскручивания гаек. Именно по этой причине горбачевская политика привела к так называемой «гласности». Ускорить промышленное развитие так и не удалось, а всякие запреты на поприще идейной и прочей борьбы уже принимали гротескные формы. В экономике тем временем вырисовывались явные проблемы. Что оставалось делать руководству, неспособному утруждать себя сложными алгоритмами действий? Снятие не существенных для экономики запретов превращалось в политическую необходимость. Особого труда это не требовало, зато народ (особенно молодое поколение) получал глоток свежего воздуха в виде моральной компенсации за невыполненные обещания великих свершений. В итоге мы увидели такую картину: магазинные прилавки начали пустеть, рубль – дешеветь, зато по ТВ стали транслировать некогда запретный рок, а вчерашние неугодные певцы свободно раздавали интервью.
При Ельцине эта тенденция получила дальнейшее развитие, достигнув своего апогея к концу 1990-х годов (то есть к приходу Путина). Все ужасы шоковой терапии с ее немыслимой для бывших советских граждан инфляцией с избытком компенсировались столь же беспрецедентной свободой. Советский бюджетник мог едва сводить концы с концами, зато взамен он получил десять ТВ-каналов, где бесперебойно транслировались всякие зрелища, недоступные в СССР. Издательская деятельность также получила свободу, и теперь полуголодный интеллигент мог свободно купить книжку или газету, за которую в советское время грозил тюремный срок. Было много и других свобод, и все они, подчеркиваю, сглаживали для многих людей вполне объективные материальные трудности.
При Путине движение пошло в другую сторону. Но здесь надо учитывать, что постепенное закручивание гаек осуществлялось параллельно с ростом материального благополучия российских граждан. Ну а тот факт, что с определенного периода у нас стартовал очередной маразматический запретительный марафон, лишний раз доказывает неспособность нынешних правителей грамотно реализовать провозглашаемые ими амбициозные планы (а провозгласили они очень много). Пока что этот запретительный маразм не достиг своего апогея. Так что наибольшие неприятности у нас еще впереди.
Но, прежде чем вопить о превращении России в «Северную Корею», нужно осознать логику текущего общественно-политического процесса. Растущее неблагополучие в экономике в конечном итоге может еще раз послужить триггером к раскручиванию гаек. Есть большая вероятность, что российская власть просто не в состоянии комплексно решать актуальные проблемы. Поэтому для «второго сталинизма» просто не будет качественных кадров. И когда станет очевидным, что набор простых решений в виде запретов не дает никакой пользы для экономики, да еще параллельно раздражает людей, власть может решиться хотя бы на моральные компенсации в виде снятия наиболее одиозных запретов. Это также станет набором простых решений, но от них будет хоть какая-то польза, поскольку таким путем удастся сбросить излишнее социальное напряжение.
Как я сказал, всё это мы уже проходили, и надо надеяться, что в верхних эшелонах власти далеко не все идиоты, и кто-то прекрасно понимает то, о чем я здесь пишу. Замечу, что уже сейчас со стороны отдельных депутатов раздаются голоса против запретов в Интернете. Многие из нас скептически воспринимают подобные заявления, усматривая в них какую-то игру с народом. Однако я абсолютно уверен в том, что когда некоторые политические деятели осознают, что на теме борьбы с запретами можно «срубить» неплохие очки, заручившись народной поддержкой (а народ будет настроен на ту же волну), они вполне осознанно включатся в этот процесс. А дальше течение событий вынесет нас к очередной «эпохе гласности». Возможно, у многих граждан к тому времени будут полупустые желудки, зато они смогут свободно делиться своими переживаниями через Ватсап и смотреть сериалы через Ю-тьюб.
Но пока что, еще раз подчеркну, маразматический запретительный марафон не достиг своего апогея. Поэтому стоит к нему подготовиться хотя бы морально.
Комментарии (0)