Бедлам выходит на волю…

Слово «бедлам» у нас в России хорошо известно. Так называли знаменитую лондонскую психушку, возникшую еще в позднем средневековье. Затем это слово стало нарицательным, обозначая хаос, бардак и неразбериху.

Для меня это слово заиграло свежими красками, когда в западных странах прокатилась волна в защиту людей, идентифицирующих себя не с людьми, а с животными, растениями и разными предметами. Всё это походило на какую-то дурацкую шутку. Однако вполне серьезный настрой со стороны тех, кто яро выступал за право людей идентифицировать себя с кем угодно и с чем угодно, создавал другое впечатление. Казалось, что западная общественность и впрямь начинает сходить с ума, выдавая свое больное состояние за вхождение в светлую эпоху полной свободы. И главное, демонстрируя неприкрытую ненависть к тем, кто называет здесь вещи своими именами. А конкретно, называя болезнь – именно болезнью, не придумывая для нее восторженных оправданий.

Самым печальным фактом, на мой взгляд, оказалась готовность вполне нормальных западных обывателей идти на уступки новым веяниям, делая вид, будто у человека и впрямь существует такое право – считать себя собакой или кошкой и требовать к себе соответствующего отношения. Эти веяния, к сожалению, восприняты как некая невинная и забавная игра, будто не несущая в себе никакого разрушительного заряда. Ну подумаешь, что дети в школе начинают подражать домашним питомцам – под одобрение экстравагантной учительницы. Или что ужасного в том, когда некая мамаша приводит на поводке в кафе свою дочь, поскольку та «идентифицирует» себя с собакой? Зачем, мол, отнимать у ребенка такое «право»? Надо же быть современными, идти в ногу со временем.

Конечно, подобные выходки весьма эксцентричны и потому вряд ли вызывают всеобщее одобрение. Но поскольку прямого ущерба они никому не приносят, то их относят на счет индивидуального «самовыражения». Дескать, свободное общество на то и свободное, чтобы каждый имел право самовыражаться так, как ему вздумается. То есть, мы уже готовы с этим смириться, ссылаясь на торжество демократических принципов, которые мы полностью разделяем и без чего не мыслим современную западную цивилизацию. Правда, при этом нам никак не приходит в голову, что подобные способы «самовыражения» являются для западной цивилизации весьма тревожным симптомом.

Начнем с простого вопроса: а как бы оценили такое понимание человеческой свободы классики европейской философской мысли, внесшие немалый вклад в становление западной либеральной демократии? Что они вообще понимали под «свободой»?

Печально, конечно, что в наше время приходится напоминать такие известные вещи, но тем не менее, придется. Итак, классики исходили из того, что человек (в отличие от животных) является по природе своей РАЗУМНЫМ существом. Разумность в европейской традиции принято было тесно спрягать с тем, что в русском языке называется «рациональностью». То есть разумное существо способно логически мыслить и оценивать свои дела и поступки в соответствии с определенными общепризнанными критериями. По большому счету, на этом принципе покоится общественная мораль и всё то, что напрямую связано с гражданскими правами и свободами (то есть, всё то, чем так дорожит любой апологет западной демократии).

Свобода в этом контексте трактуется не как вседозволенность (типа, «что хочу, то и ворочу»), а как возможность осознанного ВЫБОРА между моральным добром и злом. Да, именно так: человек – как РАЗУМНОЕ СУЩЕСТВО – свободен оценить последствия своих деяний, прежде чем их осуществить. А значит, в его воле выбрать то, что соответствует общественной морали. И наоборот, отказаться от того, что этой морали не соответствует. В указанных границах и простирается его свобода, которая, как мы понимаем, автоматически предполагает ОТВЕТСТВЕННОСТЬ за последствия деяний.

Подчеркиваем, такое понимание свободы напрямую вытекает из признания рациональной природы человека. Если животное, не обладающее разумом, подчиняется инстинктам и в этом плане действует В СИЛУ НЕОБХОДИМОСТИ, то человек всегда поступает в силу ОСОЗНАННОГО СВОБОДНОГО ВЫБОРА. Его фундаментальное человеческое право – это как раз право такого выбора. Соответственно, его поступки оцениваются по другой шкале, применяемой к нему исключительно как к разумному существу. Если они идут вразрез с общественной моралью, это понимается как осознанный выпад против общества. Здесь уже вступает в силу закон и выстроенная под него правоохранительная система. Ну а если случалось так, что в силу помутнения рассудка человек оказывался не в состоянии совершить разумный выбор, ему был уготован… бедлам, психушка. Всё очень просто.

В общем, в классическую эпоху критерии «прав и свобод» выстраивались четко и недвусмысленно, не имея при этом ничего общего с тем, что проповедуется в наши дни. В этой модели обладать человеческим статусом был не только почетно, но и обременительно в случае использования всяких экстравагантных форм «самовыражения». Если бы кто-то объявил себя собакой, то к небу бы и отнеслись как к собаке, буквально приковав на цепь в каком-нибудь дурдоме. По иному и быть не могло, поскольку классическая модель, как мы понимаем, совсем не предполагал каких-либо «прав животных». Право – это привилегия исключительно разумного существа, способного совершать разумный выбор. В этом качестве человек возвышается над животными, выступая их повелителем. Но ежели он уравнивает себя с ними, то тем самым автоматически переводит себя в подчиненное положение, лишаясь всяких человеческих прав. В классическую эпоху такая блажь еще никому не приходила в голову, ибо понимание свободы со стороны строителей тогдашней демократии покоилось на принципиально ином императиве, где не было нынешнего психопатического куража в виде «что хочу, то и ворочу».

Чтобы понять, в какой моральной атмосфере формировалось демократическое государство, стоит прочесть знаменитый трактат Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке». Пожалуй, та обстановка, которая царила в этой колыбели «правового государства» со времен Отцов-основателей, вызвала бы неописуемый ужас и раздражение у нынешних поборников прав и свобод. Шутка ли, когда в тогдашней «демократической» Америке молодой человек, решившийся поцеловать девушку до свадьбы, мог запросто угодить в тюрьму. Причем, этот моральный ригоризм совсем не шел вразрез с тем пониманием свободы, которое утверждали создатели американской демократии. На этот счет Токвиль приводить весьма красноречивое определение того, как понимали свободу во времена становления американской демократии. По выражению одного американского деятеля той поры: «Свобода для нас – это возможность без страха совершать дела Добра и Справедливости».

Отметим, что в контексте пуританского мировоззрения совершение дел «Добра и Справедливости» было равнозначно реализации Божественной воли. Данное положение автоматически выделяло человека как РАЗУМНОЕ существо и отличало его от животных, живущих инстинктами. Отклонение от этой линии фактически означало уступку «низшей» (то есть животной природе), что, в свою очередь, понималось как большое искушение. И что оставалось делать с теми, кто проявлял слабость и потакал своим инстинктам? Конечно, делать с ними то, что делают с неразумными животными, когда те преступают границы дозволенного – ограничивать и наказывать. Жесткое вразумление – безусловное благо, ибо дает оступившемуся шанс возвыситься над инстинктивными импульсами и обрести свое подлинно человеческое предназначение. В этом плане духовно стойкие персоны направляют более слабых, в чем, безусловно, просматриваются миссионерские претензии.

Понятно, что этот миссионерских дух не мог не отразиться на педагогических практиках. По этой причине ничуть не удивляет тот факт, что строительство демократии в Америке спокойно уживалось с телесными наказаниями для школьников. Напомню, что в Великобритании (еще одной колыбели демократии) их официально запретили только в конце XX века. А в США этот вопрос не решен окончательно до сих пор. В большинстве штатов эту практику уже запретили для общеобразовательных школ. Хотя в частных школах детей еще могут сечь на законных основаниях (кроме нескольких штатов). Показательно, что в «тоталитарном» СССР телесные наказания в школах запретили сразу же – прямо и безоговорочно, объявив это варварским пережитком средневекового патриархального уклада. Но, как ни странно, как раз на этой «патриархальности» сформировался фундамент технически развитой западной цивилизации, когда будущих созидателей промышленно развитой экономики приучали к дисциплине и порядку самыми разными способами, включая и розги.

Надо ли говорить, что если бы в нравственной атмосфере тех лет какая-нибудь школьница вообразила, будто она кошка или собака, ей бы мигом поставили диагноз и определили курс лечения. Но еще важнее то, что для классической эпохи трудно представить деятеля, решившего оправдать подобную «самоидентификацию» ссылкой на права и свободы детей. Пожалуй, его так же упекли бы в дурдом вслед за этой школьницей.

Отмечу, что нелояльное отношение к подобным персонам – очень важный аспект становления современной западной цивилизации. По сути, эпоха модерна началась с радикальной облавы на душевнобольных, коим в новых условиях торжествующей рациональности не находилось иного места, кроме психушки. Ничего подобного не было в так называемых традиционных обществах, включая европейское средневековье. В той же Европе до XVI века включительно по городам и весям шатались безумствующие проповедники и «пророки», на коих простой народ взирал с благоговейным трепетом. Издревле считалось, будто сумасшедшие как-то связаны с потусторонним миром, а значит, они способны видеть то, что недоступно вменяемым людям, зацикленным на земных заботах.

Модернизация, начавшаяся в европейских странах с XVII века, вполне предсказуемо стала отменять эту древнюю парадигму. Поклонники научной рациональности не видели в сумасшедших ничего, кроме душевного заболевания. Отсюда – соответствующе отношение к ним исключительно как к больным, а по сути, как к низшим существам, в коих угасло подлинно человеческое (то есть разумное) начало. Причем, процесс это зашел весьма далеко, перейдя в мировоззренческую плоскость. Девальвация душевнобольных тесно перекликалась с искоренением мистических суеверий, что впоследствии вылилось в искоренение религиозного мировоззрения как такового, способного оправдать мистицизм и не поощрявшего столь сильной и поглощающей зацикленности на преобразовательной деятельности (чем как раз и прославилась современная цивилизация). 

Безусловно, Европа, несущая миру «свет разума», несколько переусердствовала в своем стремлении обеспечить рационально обусловленный порядок. Перегибы здесь оказались неизбежными. Они-то сегодня и выходят боком, поскольку породили вполне закономерную ответную реакцию на господство вездесущей рациональности. Именно эта ответная — иррациональная, имморалистская и обскурантистская по сути своей — реакция маскируется под разного рода левацкие выступления, где нелепая (на первый взгляд) борьба за право на любую форму самовыражения играет далеко не последнюю роль в деле крушения самих основ современной западной цивилизации.

Подчеркиваю, речь идет о разрушении основ того уклада, что сформировался в ходе европейской модернизации. Не стоит относиться к этому как к проявлению чудачества отдельных «свободных» граждан западных стран. Нет, всё гораздо серьезнее. Если претензии этих «чудаков» получат легитимность, если они будут восприняты в качестве некой нормы и узаконены (!), мы следом получим настолько серьезный сдвиг в сознании жителей Запада, что в итоге в условность превратится сама рациональность как таковая. Каковы будут последствия, предвидеть не так у сложно: вы сможете признать ценность за любым абсурдом, после чего начнете получать абсурд во всем, во всех принципиально важных аспектах деятельности – от юридического нормотворчества до научных исследований.

Признаки этого надвигающегося абсурда мы уже наблюдаем воочию. Ярче всего этот абсурд стал проявляться в так называемых альтернативных течениях в искусстве. Это когда, например, кучу мусора выдают за «художественную инсталляцию». Или когда к стене приклеивают серым скотчем банан и продают сие творение за шесть миллионов долларов (точнее, продали «сертификат подлинности» с «инструкцией», как приклеивать скотчем очередной банан после того, как предыдущий сгниет). Туда же метит и искусство «высокой моды», которая с каждым годом ошарашивает зрителей все более нелепыми «моделями». И проблема здесь даже не в том, что современные творцы столь глумливо потешаются над академизмом. Главная проблема – в благодарных зрителях, аплодирующих подобным творениям (вместо того, чтобы закидать этих творцов тухлыми яйцами). Именно столь лояльная (а местами – восторженная) реакция публики на подобный абсурд – главный симптом разрастающегося социального недуга.

Я здесь ничуть не сгущаю краски. Европа стала демонстрировать подобные симптомы еще в начале прошлого столетия. Выдающийся психиатр Макс Нордау, наблюдавший тогда первые всплески декаданса, импрессионизма, символизма и футуризма, определил их как явственные признаки дегенерации. На основании таких наблюдений он пришел к печальному выводу о надвигающейся угрозе масштабных войн и социальных потрясений. Логика была проста: дегенеративное искусство отражает симптомы нарастающей психической нестабильности и иррациональности в западном обществе. Ведь процесс этот не ограничивается искусством. Он плавно перетекает и в область политики, где инициативы постепенно сосредотачивается в руках дегенератов. По сути своей, дегенерация направлена в сторону распада и смерти, и именно туда ведут цивилизацию вырожденцы, наделенные властью.

Интересно, что Нордау предвосхитил не только Первую мировую войну, но также появление в Европе гомосексуального лобби, которое однажды легализует однополые браки. Впрочем, по поводу однополых браков он тут же делал оговорку, успокаивая своих читателей тем, что европейское общество еще сохраняет достаточно много здоровых сил, способных-де предотвратить подобное развитие событий. Но, как мы можем теперь убедиться, даже он не осознавал всей глубины дегенеративных процессов в западом обществе.

И вот сегодня перед нами разворачиваются такие стороны европейской реальности, которые во времена Нордау еще нельзя было представить. На фоне нынешнего «альтернативного искусства» тогдашний декаданс и символизм выглядят вполне себе величественно. А если говорить о современной европейской политике, то глубина абсурда здесь уже просто зашкаливает. Нынешняя миграционная политика, гендерная политика и так называемая «климатическая» (она же – «зеленая») политика становятся уже притчей во языцех — как эпохальный пример целенаправленного и методичного самоуничтожения европейской цивилизации. В свете теории Макса Нордау перед нами разворачивается масштабный процесс вырождения западного общества, и вряд ли его можно отменить одними лишь политическими инструментами (как на то надеются европейские правые). Процесс уже отчетливо вышел на новый культурно-исторический уровень, и другой Европы, увы, уже нет.

Здесь я вынужден кое-что пояснить для тех, кто по прежнему полагает, будто эту проблему можно решить, что называется, без хирургического вмешательства. Мол, однажды здоровые силы в Европе проснуться и выкинут за борт больных на голову политиканов. Ну а дальше начнется возрождение былого европейского величия. В данном случае, как всегда, причину меняют местами со следствием. Мол, толпы мигрантов могут погубить в Европу, а значит, ее можно «спасти», просто изменив миграционную политику.

К сожалению, инородческий наплыв в европейские страны сам по себе является важным признаком европейского вырождения. И вклад политиков в этот процесс аналогичен вкладу художников от «альтернативного искусства» в создание идиотских «инсталляций». Как я уже сказал выше, эти художники ваяют свои «шедевры» благодаря тому, что у них есть благодарная публика. Среди творческих персон дегенератов было полным-полном во все времена и эпохи. Их дегенеративность, по большому счету, есть атрибутивный признак. Как в свое время убедительно доказал Чарльз Ломброзо, гениальность всегда граничит с умопомешательством. Вопрос упирается в зрителей. Морально и психически здоровое общество интуитивно, эмоционально отвергает глумление над своим здоровым вкусом. В таких условиях создатели откровенно дегенеративных образцов ведут маргинальное существование, находя поклонников лишь среди небольшой кучки себе подобных вырожденцев.  

К слову, в свое время Иван Бунин, рассуждая о «футуристических» выходках Маяковского, заметил, что в лучшие времена ему за них дали бы в морду. Но случилось так, что в лихолетьях надвигающейся смуты у таких деятелей появлялись восторженные поклонники, смаковавшие кураж новоявленных представителей «нового» искусства. Правда, стоить заметить, что после революции броские творения русских авангардистов в области поэзии, изобразительного искусства и архитектуры так и не нашли большого количества поклонников.  Общество, консервативное в глубине своей, продолжало тяготеть к классическим образцам. Интересно, что у представителей советской власти отмечались схожие настроения, в силу чего академизм был реабилитирован. Снести с постамента Пушкина и Толстого левакам от искусства так и не удалось.

Я намеренно привожу этот пример, который убедительно доказывает, что здоровое общественное начало неизбежно толкает вправо даже левую по убеждениям власть. Но если это начало иссякает, серьезного движения вправо можете не ждать. В этой связи в европейской политике отчетливо складываются тенденции, схожие с тем, что мы наблюдаем в нынешнем дегенеративном «альтернативном» искусстве. Согласитесь, что когда приклеенный скотчем банан оценивают на нью-йоркском аукционе в шесть миллионов долларов, то это выглядит как откровенное издевательство над здравым смыслом. И тот факт, что это глумление происходит с непосредственным участием знаменитого криптовалютного миллиардера, показывает всю глубину падения хваленого «современного мира» с его цифровизацией и искусственным интеллектом. Точнее, глубину падения современной элиты, выносящей свой театрализованный абсурд на всеобщее обозрение как некую захватывающую сенсацию.

Если верить Максу Нордау, любовь к подобным сенсациям красноречивее всего отражает психоэмоциональный настрой дегенератов. И в этом настрое находится сегодня западное общество, которому под видом сенсации или под видом очередного «достижения» постоянно втюхивают какую-нибудь ахинею. Полагаю, что полвека назад за подобные «достижения» их создателей закидали бы тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Но те времена прошли, и сегодня тухлые яйца и помидоры полетят уже в того, кто честно и открыто назовет это убожеством.

Похоже, западный обыватель смирился с таким развитием ситуации и старается теперь «не отсвечивать», чтобы не нарываться на скандал. Этот обывательский конформизм говорит о многом. И, к сожалению, он дает о себе знать не только в оценках произведений искусства, но и в оценке проводимой политики. Европейский обыватель уже безропотно «проглотил» легализацию однополых браков и откровенно глумливую гендерную политику. И так же покорно он «проглатывает» наплыв иммигрантов из третьих стран.

Еще раз подчеркну, что здесь всё взаимосвязано: вначале мы соглашаемся признать искусством «художественную инсталляцию» из мусора, а затем наблюдаем, как соседние отели заполняются иммигрантами из Африки. Какая тут связь? А связь простая: в обоих случаях мы допускаем легитимацию абсурдных решений, навязанных нам дегенератами. Именно так – дегенератами! Стоит лишь приоткрыть эту дверь, как вскорости ее распахнут настежь. Дегенерация сама по себе на останавливается на полпути – она всегда развивается до своего логического завершения. А ее логическое завершение, напомню, — это распад и смерть.

Замечу, что политика обладает общим знаменателем с искусством – это место так же особо привлекательно для дегенератов, как привлекательно для них всё то, что дает власть, превосходство и влияние. Ничто так же возбуждает и не окрыляет типичных вырожденцев, как возможность возвыситься над теми, кого они считают «толпой». И в политике, и в искусстве власть и влияние могут быть как ограниченными, так и абсолютными. Академическое искусство сродни ограниченной власти. А вот когда «шедевром» становится банан, приклеенный скотчем к стене, то это уже сродни абсолютной власти. Если художник утверждает принцип: «что хочу, то и ворочу», а вы с благоговением принимаете любую его абсурдную выходку, то вы тем самым возвышаете его над собой до уровня некоего живого божества, когда даже его плевок приравнивается к чудодейственному эликсиру. С точки зрения психологии это мало чем отличается от умопомешательства сектантов, со страхом и трепетом взирающих на своего кумира (коими очень часто оказывались хитрые проходимцы с психопатическими наклонностями).

Примерно то же самое происходит и в политике. Как я уже отмечал, западная модернизация сопровождалась установлением известных демократических институтов и правовых механизмов. Всё это — конкретные проявления политической рациональности, которая сродни академическим канонам в искусстве. Так вот, когда вы выпускаете на волю бедлам и потакаете политическому абсурду, делая его легитимным, вы неявно обнуляете политическую рациональность, подрывая фундамент всех этих демократических институтов и правовых механизмов. Хотите вы того или нет, но вы негласно даете зеленый свет целой когорте политических психопатов, для которых единственным императивом станет тот же принцип, что и в случае с кумирами от искусства и от религиозных сект — «что хочу, то и ворочу». Отбросив рациональность, толпа рано или поздно откроет свое сознание внушению со стороны новоявленных «живых богов».  

То, что мы сейчас наблюдаем в Европе, является отчетливым движением в указанную сторону. Абсурд, проникающий в политику, становится токсичным для западной демократии, основанной на рациональности. При развитии данной тенденции западные демократические институты и политические механизмы будут в конечном итоге отброшены за ненадобностью, ибо политика будет осуществляться не через рациональный диалог, а через массовое внушение.

Всё это уже, в сущности происходит. Любая рациональность – хоть политическая, хоть научная, — поддерживается за счет диалога, за счет прений сторон, за счет состязаний в рамках оговоренных правил. Сегодня мы видим, как в Европе всё это начинают сметать, апеллируя к эмоциям европейского обывателя, а не к его разуму. Ангажированные западные СМИ на полную катушку наводят на людей страх, истерику, ненависть, негодование. Главный расчет, естественно, делается на активизацию тех, кто отличается эмоциональной и психической неустойчивостью. Они и создают соответствующую нравственную атмосферу, в которой вменяемый европейский обыватель – уже лишенный прежних сил и воли — предпочтет сохранить статус-кво, нежели включиться в открытую борьбу с неясным исходом.

Именно так западное общество будет «прогибаться» под новые политические веяния, идущие вразрез с теми принципами, на которых покоилась западная демократия. Впрочем, мы называем их «новыми» лишь условно. На самом деле они так же стары, как стара сама Европа. Чтобы лучше понять текущие процессы, рассмотрим их в культурно-исторической динамике.

Как мы знаем, эпоха модернизации в Европе началась примерно с XVII века. Но что было до этого? Школьные учебники внушили нам мысль, будто Новое время стало логичным и плавным воплощением духа Ренессанса. На самом же деле это далеко не так.

Дело в том, что XV – XVI века в Европе были временем разгула дичайших суеверий среди простонародья, оккультно-магических увлечений знати, кровавых социальных потрясений на религиозной почве, а также политического хаоса и военных распрей. По разным городам бегали одержимые прорицатели, предрекая скорое наступления конца света. Всевозможные сектантские движения были на подъеме. Народные волнения, подхлестнутые сектантскими проповедниками, дополняли эту нерадостную картину.

Можно говорить что угодно, но тожество рациональности никак не характеризовало ту эпоху. Дело доходило до того, что ученого трудно было отличить от мага и чернокнижника. Образ доктора Фауста как раз передает атмосферу тех времен. Почитайте для интереса трактаты Парацельса, и вы ощутите сполна мистические настроения тогдашних естествоиспытателей. Даже великий Коперник не стеснялся апеллировать к авторитету Гермеса Трисмегиста, а Джордано Бруно (которого считают чуть ли не мучеником науки) намеревался возродить древнеегипетский культ Солнца и магическим путем влиять на природу. И это было вполне нормально именно для Ренессанса.

Как раз рациональность стала реакцией, своего рода историческим ответом на разгул всей этой чернокнижной и магической чертовщины с ее оккультно-натурфилософским почитанием духов стихий. В теории этот ответ вылился в создание математической модели мира, откуда постарались изгнать всех духов и никогда к ним не обращаться. А на практике это привело к тому, что всех одержимых прорицателей, магов, чернокнижников и разных претендентов на роль живых богов заперли в бедлам. Точнее, объявили сумасшедшими, переведя их в маргинальное положение. Собственно, модернизация как раз и начиналась с указанных «профилактических» мер против тех, кто мог пошатнуть рационалистический фундамент нового западного общества.

И вот сейчас мы наблюдаем за тем, как весь этот бедлам выходит на волю, сбрасывая с себя цепи рациональности. Впечатление такое, будто бесы, долгое время пребывавшие запертыми в темных подвалах, начали выбираться наружу изо всех щелей и проникать туда, куда еще недавно вход им был строго воспрещен.

Пока я совершенно не понимаю, что же может воспрепятствовать их усиливающемуся влиянию. Но знаю точно, что это усиление – прямой путь не только к нарастающему политическому хаосу и культурной деградации. По сути, здесь намечаются предпосылки для формирования совершенно другой цивилизации, которая будет отличаться от знакомой и ценимой нами Европы примерно так же, как сталинский СССР отличался от загубленной большевиками императорской России.