Зеркало русского коммунизма

(Как русские философы предвосхитили социальный эксперимент большевиков)

Часть Вторая

Ключевой вопрос, который нам предстоит выяснить: насколько расходились пути безбожных революционеров и пути русских богоискателей (включая корифеев религиозной философии)? В этом плане показательно одно признание Николая Бердяева, будто коммунисты были правы в том, что они утверждали социалистические принципы, якобы идущие (внимание!) из самого христианского учения и являющиеся частью той самой «Божьей правды», за которую ратовала упомянутая бродячая Русь. И отметим, что как раз в этом богоискатели искренне поддерживали большевистские преобразования. Бердяев даже восхищался сталинской конституцией 1936 года, утверждая, будто там дано безупречное (с «духовной» точки зрения, конечно же) определение собственности, якобы исключающее всякую эксплуатацию человека человеком.

По существу, наши религиозные философы чуть ли не открыто признавали, что сама по себе преобразовательная деятельность большевиков была необходима на текущем историческом отрезке. То есть они вполне солидарны с самим стремлением к построению социализма. Единственное, что их не устраивало, так это материалистическая ограниченность большевистских преобразований. Иными словами, они недвусмысленно признавали, что социализм большевиков, замешанный на марксизме, НЕ АУТЕНТИЧЕН. Ведь подлинная суть социализма – в чем совершенно были уверены русские философы, раскрывается только в религиозно-мистическом (и даже в магическо-теургическом) контексте.

Заметим, что это признание дорогого стоит. Сам факт того, что социалистические принципы наши философы выводят из христианского учения, никакого удивления не вызывает. В тех кругах было принято отождествлять такие понятия, как «христианство» и «духовность». Этот дискурс, надо сказать, был вполне уместен в обществе, которое считалось «христианским» официально. Но главное не это. Главное то, что для русских религиозных философов построение социализма было «духовной» задачей, то есть вытекающей из требований этой самой «духовности». И в этом они как раз и раскрывали аутентичную, подлинную природу социализма.

Насколько социализм связан с христианством вообще? Чтобы так ставить вопрос, необходимо уточнять, о каком именно «христианстве» идет речь. Как мы знаем, христианство бывает каноническим, но бывает и еретическим. И если брать историю социализма как идеи, то ее разносили как раз еретики. Как мы уже указывали в первой части, это происходило на протяжении всего европейского средневековья. Понимаю, что все эти ереси можно скопом записать в «подлинное христианство». Такие признания, кстати, исходили и от некоторых наших богоискателей. О том же заявляют теософы и другие поклонники оккультизма.

Но куда принципиальнее тот факт, что социалистические идеи блуждали по миру еще ДО пришествия Христа! Один из наиболее ранних показательных примеров – печальная история пифагорейского ордена. Известно, что это философское сообщество подверглось гонениям из-за своей политической активности. Если следовать античным источникам, Пифагор создал разветвленную организацию, намеревавшуюся осуществить социалистическую революцию в ряде греческих полисов. Понятно, что речь идет о религиозном (то есть, по сути – аутентичном) социалистическом проекте, поскольку с точки зрения Пифагора его соплеменники сильно деградировали в духовном плане, и потому вся их общественно-политическая жизнь нуждается в радикальных преобразованиях на высших «духовных» принципах. Сам Пифагор наделялся божественными чертами, и в этом плане его установка на преобразовательную деятельность вполне укладывается в то русло, в которое перетекали все исторически значимые социалистические движения до эпохи модерна.

Не менее ярким примером дохристианского социализма является учение Платона, а равно и его деятельность на поприще общественно-политических экспериментов. Социальный идеал Платона точно так же вытекает из «духовных» поисков философа. Его идеализм хорошо известен и объемно представлен в написанных им трудах. А его попытки реализовать проект «идеального государства» столь же показательны, как и аналогичные потуги пифагорейцев. В этом стремлении они были едины. Причем, именно философия Платона дала толчок к созданию европейских социалистических утопий, начиная с XVI века.

Если брать европейское средневековье, когда философия Платона несколько отошла на задний план, то в это время (еще раз напомним) борьбу за осуществление в мире «духовных» принципов вели разномастные еретики-хилиасты и альбигойцы, спровоцировавшие масштабные социальные потрясения и войны. Достаточно только взять крестовый поход XIII века против альбигойцев, который можно смело назвать первым в европейской истории примером подавления «мировой» социалистической революции. В Германии во время Реформации знамя социализма подняли анабаптисты, что также привело к кровавым эксцессам.

По сути, ближе к XVII веку социалистическое движение в Европе было подавлено. Однако социализм как идея продолжал жить в умах, высвечиваясь в самых разных формах. Форма, как мы отмечали в первой части, во многом зависела от философской моды, от тех или иных увлечений, задававших характерный дискурс (на что мы как раз обращали внимание в первой части). Правда, все эти новомодные напластования, о чем я также говорил, затушевывали исходное ядро социалистического учения, которое изначально имело религиозно-мистическую природу. Русские философы, как видим, прекрасно это осознавали: истинный социализм выдвигает требования исключительно «духовного» плана, и подлинно социалистические преобразования затеваются только ради реализации «духовных» задач.  Именно так всё обстояло и у пифагорейцев, и у платоников. Именно к этому стремились средневековые еретики-хилиасты, альбигойцы и анабаптисты.

И только Новое время с его буржуазной «пошлостью» внесло в это движение лишние коррективы, породив атеистические и «научные» вариации социализма. Поэтому ключевая задача русской религиозной философии заключалась в том, чтобы избавить социализм от этих ненужных наслоений, выявив его исходное «духовное» ядро.

Деятельность русских богоискателей на этом поприще, судя по всему, была совершенно осознанной. Как откровенно заявлял Сергей Булгаков (один из корифеев русской религиозной философии) в своей работе «Христианство и социализм», социалистическое учение было-де «отравлено ядом капитализма». Основная претензия Булгакова к капитализму в том, что тот сознательно отрицает подчиненность хозяйственной жизни «высшим началам нравственности и религии». Вот этим ядом и был «отравлен» тогдашний социализм, где также признавали, будто человек трудится из корыстных, эгоистических побуждений. Именно на этой трактовке труда, замечает Булгаков, и организуется хозяйственная жизнь наших дней (то есть времен жизни автора). Он целиком поддерживает выступление социалистов против капитализма, но считает, что оно НЕДОСТАТОЧНО РАДИКАЛЬНО как раз по «духовным причинам», ибо социалисты, считает он, «духовно пребывают в капитализме», то есть трактуют труд в материалистическом, «мещанском» ключе. Как раз это, считает Булгаков, должно быть осуждено и отринуто с «христианских» позиций, где отрицается и эгоизм, и даже частная собственность (в данном случае он ссылается на самых ранних христианских апологетов). Христианство-де дает социализму его «духовную основу», освобождая его от «мещанства», благодаря чему социализм становится средством для выполнения «велений христианской любви».

Такова в целом солидарная позиция наших богоискателей в отношении социалистического идеала. Сказать о том, будто здесь было что-то новенькое, я не берусь по изложенным выше причинам – ибо за такой «духовный» социализм боролись еще в античную эпоху. Пример России в этом плане показателен и поучителен, особенно если учесть солидарно-негативное отношение к окружающей действительности как со стороны неверующих социалистов, так и со стороны мистически одержимых искателей «Божьей правды». И те и другие жили в ожидании РАДИКАЛЬНОГО ПЕРЕУСТРОЙСТВА падшего мира. Именно это ожидание – та ключевая тема, которая их объединяла. Интенции богоискателей в этом плане были еще более отчетливыми и еще БОЛЕЕ РАДИКАЛЬНЫМИ в основе своей, чем «пошлые» программы марксистов.

Как свидетельствует Бердяев: «Все богоискатели обычно имели свою систему спасения мира и были беззаветно ей преданы. Все считали этот мир, в котором приходилось жить, злым и безбожным и искали иного мира, иной жизни. В отношении к этому миру, к истории, к современной цивилизации настроение было эсхатологическое. Этот мир кончается, в них начинается новый мир».  Далее он отмечает, что схожие настроения испытывала революционная интеллигенция, формально отрицавшая религию, но бессознательно подчинявшаяся вполне религиозным чувствам: «В более глубоком слое, не нашедшем себе выражения в сознании, в русском нигилизме, социализме была эсхатологическая настроенность и напряженность, была обращенность к концу. Речь всегда шла о каком-то конечном совершенном состоянии, которое должно прийти на смену злому, несправедливому, рабьему миру. <…> Русские революционеры, анархисты и социалисты были бессознательными хилиастами, они ждали тысячелетнего царства». 

Как видим, социалистический «мейнстрим» в предреволюционной России был намного шире, объемнее, разностороннее, чем принято считать. В этом плане не учитывать упомянутые религиозные течения было бы слишком необдуманно. В данном случае я не делаю никаких оценок. Чтобы осознать, насколько для нас приемлем социализм в его «духовном» варианте (особенно в сравнении с «мещанским» социализмом советского образца), обратимся непосредственно к авторам русского религиозного социалистического проекта.

Первой величиной тут является, несомненно, сам создатель религиозно-философской системы Владимир Соловьев. Он занимает почетное место основоположника. Его проект выражен основательно, а всё то, что писали в дальнейшем его идейные последователи, лишь дополнительно раскрывает изложенную им тему. Думаю, учения Соловьева будет вполне достаточно для того, чтобы оценить привлекательность провозглашенного им преобразования мира на «духовных» началах.

По Соловьеву, мир находится в процессе эволюционного становления, последовательно переходя от низших стадий к высшим – до окончательного осуществления «Царства Божия», которое, по мнению нашего философа, было уже не за горами. Как следует из его представлений о всемирной истории, человечество прогрессирует от животного, плотского состояния «Зверочеловека» к духовному состоянию «Богочеловека» – последней ступени совершенствования. Развитие сопровождается умалением плотского начала и освобождением и возвышением начала духовного. С точки зрения Соловьева, это есть самая настоящая трансформация, РЕАЛЬНО ПРЕОБРАЖАЮЩАЯ человека во всех отношениях. В этом смысле «Эпоха Богочеловечества» (она же — «Царство Божие») будет абсолютным торжеством нравственного закона, требующего полного выполнения целого ряда АСКЕТИЧЕСКИХ ПРАКТИК.

Да-да – аскетических, и никак иначе! Никакой «мещанской пошлости» в виде материального благополучия трудящихся. Эта возвышенная (то есть «духовная») сторона жизни провозглашалась совершенно открыто и недвусмысленно!

В общем, как и стоило ожидать, нравственный идеал русского богоискателя совсем не сводится к «пошлым» буржуазным добродетелям вроде трудолюбия и честности. Нет, здесь был замах на реальное перевоплощение. Подчеркиваю еще раз: на РЕАЛЬНОЕ ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ, когда люди должны были уподобиться горним ангелам почти буквально, чтобы вообще не особо задумываться о хлебе насущном. Соловьев считал, что аскетические практики иноков и известных христианских святых к моменту построения «Царства Божия» должны стать ВСЕОБЩИМИ. «Люди, — пишет он в знаменитом труде «Оправдание добра», — показывающие власть духа над материальною природою, действительно существовали и существуют, и если их сравнительно мало, то это значит только, что нравственное требование не достигло своего окончательного и полного осуществления, а никак не то, что оно вовсе не осуществляется или остается одним требованием». Соловьев предвещает, будто этот аскетический идеал неизбежно станет обязательным для всех, называя его «безусловным началом нравственности». Еще раз: этот аскетический идеал святых иноков должен стать ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ ДЛЯ ВСЕХ.

Аскетические требования, следуя указанием Соловьева, сводятся (внимание!) к отказу от мясной пищи, к ограничению сна (не более шести часов в сутки) и даже к ограничению дыхания (именно так!). И чтобы уж совсем приблизить человечество к ангельскому бытию, Соловьев настаивает на отказе от плотских сношений и деторождения. Он открыто заявляет: «Плотское условие размножения для человека есть зло; в нем выражается перевес бессмысленного материального процесса над самообладанием духа, это есть дело, противное достоинству человека, гибель человеческой любви и жизни; нравственное отношение наше к этому факту должно быть решительно отрицательное; мы должны стать на путь его ограничения и упразднения». По его мнению, «половое воздержание есть не только аскетическое, но вместе с тем альтруистическое и религиозное требование». Способность к воздержанию, считает философ, «есть добро и должна быть принята как норма, из которой могут вытекать определенные правила жизни». Снова повторю: половое воздержание должно стать НОРМОЙ. Нормой для всех без исключения!

Как видим, «Русская идея» по части радикализма оставляет далеко позади пресловутый «научный коммунизм» большевиков. Во всяком случае, коммунисты не насаждали вегетарианства и не боролись с деторождением. Поэтому страшно вообразить, какую жизнь навязали бы русскому народу наши богоискатели с их непомерными метафизическими запросами и маниакальными претензиями на роль пророков. Строители коммунизма гнули людей через колено, следуя одной лишь вере в материальный прогресс. А в какое прокрустово ложе загнали бы общество строители «Царства Божия»?

Это самое «Царство Божие» в трактовке Соловьева не является метафорой. Речь идет о создании глобальной теократии. Ключевую роль в этом идеальном государстве, по мысли философа, будет играть интернациональное священство, централизованное и объединенное «в лице общего Отца всех народов, верховного первосвященника». Причем власть мировой теократии, по Соловьеву, отнюдь не символическая, а вполне реальная. «Чтобы достигнуть идеала совершенного единства, – пишет он, – нужно опираться на единство не совершенное, но реальное. Прежде чем объединиться в свободе, нужно объединиться в послушании. Чтобы возвыситься до вселенского братства, нации, государства и властители должны подчиниться сначала вселенскому сыновству, признав моральный авторитет общего отца».

Какими методами будет устанавливаться «объединение в послушании», философ не уточняет. Хотя из новейшей истории нам известно, что «отцы народов» в подобных случаях редко стесняются в средствах.

По большому счету, Соловьев предрекают эпоху, где полнота власти перейдет к духовным авторитетам, поставляемым будто бы самим Богом! По его словам, Вселенская Церковь должна выявить «свободное и совершенное единство при посредстве пророков, свободно воздвигаемых Духом Божиим для просвещения народов и их властителей и непрестанно указывающих им на совершенный идеал человеческого общества». Безусловно, в число этих самых пророков, «свободно воздвигаемых Духом Божиим», наш одухотворенный автор включал и себя родимого. Претендовал ли он на роль «Отца народов», сказать сложно, но не исключено, что (судя по его «Трем разговорам») такие горделивые мысли его посещали.

Интересно, что упомянутые Соловьевым «пророки» очень сильно напоминают «божьих избранников» из числа немецких анабаптистов, вещавших якобы по нисхождению «святого духа» (в их понимании). В равной степени и в «Отце всех народов» нетрудно разглядеть фигуру еретического «Царя Христа», мирового владыки. Конечно, в реальности самозваные «пророки» и «Христы», коих и в Европе, и в России было немало, не дотягивали до соловьевского идеала, но стоит иметь в виду, что русский философ в данном случае только лишь рассуждает о таких вещах. В теории же еретики точно так же, как и наш великий гуру, были настроены на воплощение именно ГЛОБАЛЬНОГО ПРОЕКТА. На практике Соловьев добился намного меньше, а в конце жизни вообще впал в депрессию. Тем не менее одной кабинетной теорией он не ограничивался, совершенно искренне стремясь к практическому осуществлению своего идеала (как в свое время это делали Пифагор и Платон, правда, тоже ничего не добившись).

Чтобы полнее себе представить масштаб претензий наших философствующих богоискателей, упомянем еще одного корифея отечественной мысли, без которого русскую религиозную философию представить невозможно. Речь идет о Николае Федорове, занимающем в пантеоне идейных вдохновителей место этакого «почетного старца», почти что святого. Соловьев, например, называл Федорова «утешителем» и признавал себя его последователем. Оптинские старцы, как ни странно, такого признания с его стороны не удосужились (несмотря на то, что помогали самозваному «пророку» обороняться от бесов). Федоров же, хоть и не был иноком в христианском понимании, предстает в описаниях своих почитателей не просто гигантом мысли, но и носителем подлинного (якобы) христианского идеала.

Краеугольным камнем федоровской философии считается провозглашение пути окончательной победы над смертью, символизируемой воскрешением Христа. Как видим, замах серьезный. Если христианские святые отцы в таких вопросах целиком полагались на Божью волю, то Федоров решил положиться на естественные науки (что не мешало ему при этом считать себя верным сыном православной церкви). Собственно, сама наука, считал наш корифей, как раз и нужна для преодоления смерти и превращения человека в ангелоподобное существо, способное управлять Вселенной (каково!). Начать же нужно, по Федорову, с «обращения эротической энергии», то есть вместо того, чтобы рожать детей, необходимо сосредоточиться на воскрешении умерших предков.

По вопросу деторождения Федоров даже более категоричен, чем Соловьев. «Можно догадываться, – заявляет он, – что у человека вся кровь должна была броситься в лицо, когда он узнал о своем начале, и как должен был он побелеть от ужаса, когда увидел конец в лице себе подобного, единокровного». И далее: «Сознание же, вдумывающееся в процессе рождения, открывает нечто еще более ужасное; смерть, по определению одного мыслителя, есть переход существа (или двух существ, слившихся в плоть едину) в другое посредством рождения». Отсюда Федоров выводит так называемый «долг воскрешения», требующий «прогресса в целомудрии».

Уточним, что «прогресс в целомудрии» предполагает не просто воздержание от совокупления – таким путем, по Федорову, достигается полная победа над чувственностью (а вы как думали?). В результате должно произойти преображение

ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, всех отдельно взятых людей. Именно так будто бы появляется новый бессмертный человек, «в коем все сознается и управляется волей». «Такое существо, будучи материальным, ничем не отличается от духа», – заключает Федоров.

Как видим, задачи последователей «научного коммунизма» Маркса меркнут на фоне столь впечатляющего «духовного» замысла. Федорова принято считать основоположником так называемого «русского космизма» — особого ответвления отечественной мысли, делающей заявку на переустройство мира и человека. Считается, что даже большевики втайне позаимствовали кое-какие положения федоровской философии, чем объясняются, в частности, их планы по электрификации и интерес к космическим полетам.

Безусловно, что именно здесь четче всего находятся точки соприкосновения между революционными безбожниками и богоискателями. Федоров в своем лице как бы примиряет и тех, и других, а точнее – показывает всю условность отвлеченных идеологических формулировок. И те и другие одинаково не признавали и ненавидели реально существующий мир, противопоставляя ему свои умозрительные химеры. И не так уж важно – апеллировали ли они к авторитету Маркса или к авторитету Христа. С последовательно христианской точки зрения не принципиально, под какой личиной выступает ложное учение. Ложь всегда многолика, истина же одна.

Примечательно, что в учении Соловьева нет никаких прямых апелляций к Божьей воле. У него вообще нет Бога живого, Бога-Промыслителя, Бога святых отцов, простирающего свою десницу над человечеством.  Бог-Творец и Вседержитель вытеснен им куда-то на периферию, превращен в абстракцию. С таким «богом» невозможно какое-либо живое общение. На его место поставлен загадочный «Дух Христов», реализующийся в мире исключительно через человека, в активности которого он странным образом нуждается. Именно человек у Соловьева — единственный активный созидатель, несущий в себе божественное начало. Бог у него не заявляет о себе в грозных природных стихиях, в знамениях, в воскресении мертвых, в Страшном Суде, наконец. Нет — только в созидательной, преобразующей деятельности человека.  Без нее Бог как будто остается безмолвным и скрытым. Он даже не оживотворяет природу. Эта задача ставится перед человеком, который должен в своем творческом акте, по выражению Соловьева, «осуществить свою солидарность с матерью-землею, спасти ее от омертвения, чтобы и себя спасти от смерти». Получается, что даже спасение человека зависит от его собственных творческих усилий. Человек САМ осуществляет свое спасение!

Примечательно, что у Соловьева не было принципиальных претензий в отношении тех же социалистов и прогрессистов, замахнувшихся на революционные общественные преобразования. Его признания на этот счет весьма красноречивы: «Христос, нам заповедовавший любить врагов, конечно, Сам не только может любит их, но и умеет пользоваться ими для своего дела». Иначе говоря, открытые враги Христа осуществляют, по его убеждению, вполне себе БОГОУГОДНОЕ ДЕЛО.  Совместите всё это с яростной критикой традиционной церкви и существующих общественно-политических институтов, и вы реально получите «зеркало русского коммунизма».

Если кто-то полагает, будто Соловьев и его последователи несколько увлеклись в своих духовных поисках и прониклись господствующими тогда ожиданиями революционных перемен, то это далеко не так. Все эти религиозно-утопические проекты активно циркулировали в головах их предшественников. Так, в трудах славянофилов, если отбросить нагромождения из возвышенных метафор, можно выявить одну очень конкретную мысль: положительные государственные установления противоречат простоте «христианского духа». В пространном сочинении Хомякова «О старом и новом» недвусмысленно указывается, что Греция, при всем своем внешнем великолепии, «не жила христианством». В греческих монастырях размножились «ложные монахи», а отличительными чертами грека стали «эгоизм и стремление к выгодам частным». Особенно красноречив следующий пассаж: «государство, потеряв святость свою, переставало представлять собою нравственную мысль; церковь, лишившись всякого действия и сохраняя только мертвую чистоту догмата, утратила сознание своих живых сил и память о своей высокой цели».

Но еще более красноречивой является нравственная утопия Хомякова. По его мнению, церкви поручено «созидать здание всего человечества». То, что в этой идее нет, по существу, ничего нового, совершенно понятно. Перед нами очередной вариант программы «духовного преображения» всего мира. Хомяков намеревается подчинить всё русское общество «нравственной цели» как единственно достойной (о чем позже более подробно изъяснится Соловьев). Под «нравственной целью» подразумевается земное воплощение «христианского идеала». Еще более откровенно заявляет об этом Иван Киреевский, по мнению которого государство должно беспрестанно «проникаться духом церкви и не только не смотреть на церковь как на средство к своему удобнейшему существованию, но, напротив, в своем существовании видеть только средство для полнейшего и удобнейшего водворения Церкви Божией на земле».

Думаю, уже понятно, к чему бы привело на практике воплощение этих возвышенных религиозных утопий – к всемерному насаждению того самого аскетического идеала, о котором писал Соловьев. От кого бы исходили эти требования, понять не сложно – от тех «духовно» продвинутых проповедников, полагающих, будто они в полной мере соответствуют этому идеалу. Почему этого не произошло, почему революцию в России осуществили безбожные коммунисты, также несложно понять. Наверное потому, что претенденты на роль выразителей «Духа Христова» в реальной жизни не особо дотягивали до провозглашаемых ими идеалов, а значит, не обладали необходимым для того авторитетом, чтобы увлечь за собой «массы».

Большевикам на этот счет было проще. Они не выдвигали таких запредельных требований, были куда прозаичнее, но тем и прозаичнее были их революционные преобразования. В итоге страна получила недостаточно аскетичного Отца народов, который ел мясо и пил вино. Да и возглавляемая им коммунистическая партия – при всей её претензии на высокий нравственный облик, состояла из людей, явно недотягивающих до уровня живых богов или даже просто святых. Возможно, для поклонников нашей духовной традиции указанное обстоятельство было досадным явлением, однако еще не факт, что под властью святых пророков (как о том мечтал Соловьев) воцарился бы рай на Земле.

Поэтому прежде, чем восхищаться красотой теории, стоило бы оценить свою готовность к всесторонней аскетической жизни (то есть принять вегетарианство, ограничение сна и половое воздержание). Напомню еще раз: в соответствии с планами наших философов-богоискателей, этот аскетический идеал должен стать ВСЕОБЩИМ.

В свете сказанного я рискну предположить, что социальный эксперимент большевиков – даже при всех его издержках, оказался «лайт-версией» того социализма, который намеревались осуществить наши одержимые борцы за воплощение «Духа Христова». И именно этот социализм, еще раз подчеркну, является если и не аутентичным вариантом, то, по крайней мере, максимально приближенным к таковому.

К сожалению, у нас принято считать, будто социалистический идеал получил свое высшее развитие в материалистическом учении Маркса. Но, как видим, это есть серьезное заблуждение. На самом деле Маркс придал ему «мещанскую» трактовку, и именно по части трактовки социализма между марксистами и русскими богоискателями не получилось единения. При этом, как мы видели, наши богоискатели были на порядок (если не на несколько порядков) радикальнее марксистов в плане своих претензий на преобразовательную деятельность. И если им не удалось воплотить свои «высокие» замыслы в жизнь, то в том, я думаю, сказалась милость Всевышнего к нашей стране.