Зеркало русского коммунизма

(Как русские философы предвосхитили социальный эксперимент большевиков)

Часть Первая

Где-то на исходе 1980-х наша патриотически настроенная интеллигенция обнаружила для себя новую тему – русскую религиозную философию. Кто помнит, это было время, когда многие из нас икали для себя что-то новое или «утраченное» — всё то, что долгие годы было задавлено официальным марксизмом. С наступлением гласности снимались и идеологические запреты. Официальный марксизм уже приелся до тошноты, и ему на смену закономерно приходили учения, бывшие для советских людей запретным плодом.

Русская религиозная философия долгое время как раз пребывала в положении такого вот запретного плода. Поэтому не удивительно, с каким пылом ее начали осваивать. Правда, в пылу своих идейных поисков наша интеллигенция, жаждавшая открыть для себя сокровищницу нашей национальной философской мысли (а именно так представляли русскую религиозную философию) скоропалительно противопоставила ее марксизму, да и коммунизму вообще. Дескать, марксизм замешан на атеизме, пришел к нам с Запада и потому в своих основаниях совершенно чужд русской ментальности (или «духовности», как принято говорить в среде российских богоискателей). Примерно то же самое говорили про коммунизм, тесно спрягая его с атеизмом.

Что касается русской религиозной философии, то она якобы зиждется на нашей православной духовной традиции, и по иному ее даже не пытались трактовать. Ход рассуждений был прост: коль наша философия является «религиозной» в своей основе, то ее необходимо сопрягать именно с православием. Оно и понятно, если учесть, что православие в дореволюционной России было официальным культом. В этом плане каких-либо других религиозных основ для нашей «национальной» философии не предполагалось. В данном случае я ничего не выдумываю, а воспроизвожу тезисы отдельных спецов по этому предмету, имеющих докторские степени.

Соответственно, принято было считать (и многие так считают по сию пору), будто между русской религиозной философией и марксизмом нет ничего общего, никакого единого идейного источника. И в самом деле, если вы выводите нашу «национальную» философию из «православия», то об едином источнике не может быть и речи, особенно если участь атеистическую направленность марксизма. Собственно, ключевое противопоставление осуществляется как раз по этому пункту: мол, если марксизм выступает против религии, то какие общие истоки тут могут быть? Соответственно, русская религиозная философия якобы полностью противостоит марксизму как раз на основании ее открытой религиозности. И точно так же она якобы противостоит коммунистическим веяниям, тесно спрягаемым с тем же атеизмом (причем, западным, «инородным» по своему происхождению атеизмом).

Самое интересное, что даже после тридцатилетнего изучения нашего философского наследия позиция по этому пункту практически не поменялась. Дескать, у нас тут свое, родное, и это «свое родное» будто бы полностью вытекает из нашей православной традиции. А если учесть, что идейные поиски у нас не прекращаются, наша патриотически настроенная интеллигенция пытается узреть какие-то целеуказания из произведений наших «родных» философов. Причем, по умолчанию как будто признается, что путь, указанный корифеями русской философской мысли никогда не приведет нас к коммунистическому тоталитаризму или к чему-то похожему на болезненный большевистский эксперимент. То есть «свои родные» философы указали нам путь к «православной соборности», которая полностью соответствует-де душевному настрою русского человека и даже более того – всецело определяется его духовным призванием и исторической миссией! А раз так, то ничего такого, что было в большевистской диктатуре, здесь быть не может в принципе. Ибо (повторюсь еще раз) признается, что большевистская диктатура была порождением чужеродного и безбожного марксизма, а «православная соборность» есть светлое мироустройство, основанное на высших духовных принципах, как никогда соответствующих чаяниям русских людей и русской «православной» традиции.

За тридцать лет я уже изрядно наслушался всех этих проповедников «соборности» и «всеединства». В последнее время их рефлексия по поводу духовного призвания русского народа вышла на новый уровень. Теперь в нашем философском наследии пытаются найти не только то, что отделяет нас от безбожного коммунизма Маркса, но и от западной философской традиции и от западной интеллектуальной культуры вообще. На волне критики не совсем удачных рыночных реформ у нас в этой самой «соборности» ищут альтернативу всей системе экономических и правовых отношений, некогда восторжествовавших на Западе. Еще немного, и нам объявят, что гражданские права и свободы – это всё западная блажь и соблазн, совершенно чуждые-де русскому человеку с его высокими духовными запросами. Нет, никакого кровавого тоталитаризма это будто бы не предвещает, однако идеал «соборности» в любом случае несовместим с западными «римскими» институтами. Именно эту мысль вольно или невольно, осознанно или неосознанно тиражируют у нас самые яркие поборники нашей духовной традиции.

Я это называю так: от чего ушли, к тому и пришли (точнее – приходим). О «духовности» и «соборности» в России начали очень много говорить примерно за четверть века до большевистской революции. У нас почему-то забывают об этом историческом факте, что перед революцией материализм был уже не в моде. Молодое поколение интеллигентов устремлялось на «духовные поиски», якобы заново открывая для себя христианство или ища «высокие смыслы» в оккультизме, мистицизме и религиозном сектантстве. Даже некоторые соратники Ленина по социал-демократическому движению позволяли себе такие вольности, за что получали гневные отповеди от своего вождя.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что русская религиозная философия оказалась в ту пору на подъеме.  Тогда, на переломе столетий, трудно было представить, что именно материалисты, именно безбожники, фанатично верящие в торжество естествознания и точных наук, станут играть главную роль в процессе социальных преобразований. За несколько лет до большевистского переворота действительно казалось, что Россия переживает религиозный подъем, что происходит изживание материализма. Образованные люди, «перебесившись» Бюхнером, Молешоттом, Спенсером, Прудоном и Марксом, начинают обращаться к «духовному», открывая для себя в том числе и те верования, что на протяжении столетий распространялись в народной среде.

Георгий Флоровский, излагая философию Владимира Соловьева (основателя русской религиозной философии), делает такое красноречивое замечание: «И слушали Соловьева не столько как мыслителя, но именно как «учителя», проповедника, даже пророка. Стечение слушателей на его лекциях в Петербургском университете удивляло и огорчало ревнителей «положительного» знания». Далее он приводит отзыв современника: «В шестидесятых годах такую толпу могла бы собрать только лекция по физиологии, а в семидесятых – по политической экономии, а вот в начале восьмидесятых почти вся университетская молодежь спешит послушать лекцию по христианству».

Не будем сейчас уточнять, каким «христианством» так неожиданно увлекалась русская интеллигенция. Отметим только сам факт религиозных увлечений, которые стали набирать силу как раз ближе к началу XX века. Николай Лосский в «Истории русской философии» отмечает, что в XIX веке интеллигенция еще слабо интересовалась вопросами религии, в большей степени посвящая себя проблеме свержения самодержавия или рассуждая о введении социализма. Но затем открывается новый, выражаясь по-современному, тренд: «В конце XIX и начале XX в., — пишет он, — значительная часть русской интеллигенции высвободилась из плена этого болезненного моноидеизма. Широкая публика начала проявлять интерес к религии, метафизическому и этическому идеализму, идее нации и вообще духовным ценностям».

Георгий Федотов так характеризует начало XX столетия в России, после подавления революции 1905 года: «Самое главное, быть может: лучшие силы интеллигентского общества были впитаны православным возрождением, которое подготовлялось и в школе эстетического символизма, и в школе революционной жертвенности». Кумиры безбожных «шестидесятников», вызывавших бурю негодования у Достоевского, казалось бы, исчезли как кошмарный сон. Сам Достоевский с его религиозными поисками вдруг оказался востребованным автором.

Николай Бердяев, проделавший (как многие его единомышленники) эволюцию от марксизма к религиозной философии, приводит такое свидетельство в своей книге «Русская идея»: «Мне посчастливилось приблизительно около 10-го года этого столетия прийти в личное соприкосновение с бродячей Русью, ищущей Бога и Божьей правды. Я могу говорить об этом характерном для России явлении не по книгам, а по личным впечатлениям. И могу сказать, что это – одно из самых сильных впечатлений моей жизни. В Москве, в трактире возле церкви Флора и Лавра, одно время каждое воскресенье происходили народные религиозные собеседования. Трактир этот тогда называли «Яма». На этих собраниях, носивших народный стиль уже по замечательному русскому языку, присутствовали представители самых разнообразных сект. Тут были и бессмертники, и баптисты, и толстовцы, и евангелисты разных оттенков, и хлысты, по обыкновению себя скрывавшие, и одиночки – народные теософы. Я бывал на этих собраниях и принимал активное участие в собеседованиях. Меня поражали напряженность духовного искания, захваченность одной какой-нибудь идеей, искание правды жизни, а иногда и глубокомысленный гнозис. <…> Народные искатели Божьей правды хотели, чтобы христианство осуществилось в жизни, они хотели большей духовности в отношении к жизни, не соглашались на приспособления к законам этого мира».

Таким образом, в начале XX столетия в России наметился трогательный консенсус между народными искателями «Божьей правды» и разного рода интеллектуалами, ищущими, как им казалось, того же самого, то есть – «осуществления христианства в жизни».

Как же случилось, что через несколько лет власть в стране взяли воинствующие безбожники? Сегодня задним числом очень легко рассуждать о внезапном (якобы) прерывании нашей духовной традиции из-за большевистской революции. Дескать, пришли нехорошие темные силы в лице поклонников безбожного Маркса и прервали наш светлый путь к высшим духовным целям.

Отсюда сам собой напрашивается вывод, будто светлые вожди из числа русских богоискателей завели бы нас исключительно в светлое будущее, где бы не было ничего, подобного большевистской диктатуре и казенному коммунистическому распорядку.

Полагаю, именно так рассуждают те нынешние российские интеллигенты, что уже успели воодушевиться нашим «родным» философским наследием. Сегодня, в условиях постмодернистской неразберихи, они уже пытаются найти там для себя какие-то целеполагания, думая, что теперь-то нам удастся возродить всё то «светлое, доброе, вечное», что завещали нам великие корифеи русской философской мысли.

Честно говоря, мне до сих пор не понятно, откуда у них такая уверенность в том, что идеалы «соборности» и «всеединства» не приведут нас еще раз к тому самому «совку», от которого мы стремительно убежали тридцать лет назад? Или они думают, что назойливая апелляция к «духовности» является гарантией от коммунистического деспотизма? С чего бы это?

Здесь я вынужден огорчить наших духоносных интеллигентов. По моему глубокому убеждению, практическая реализация идеалов русских богоискателей привела бы не просто к коммунистическому концлагерю, а к концлагерю в квадрате. А может даже – в десятой степени. Это стало бы предельным, аутентичным воплощением социалистических принципов, кои изначально, исторически покоились исключительно на религиозно-мистическом основании.

Доказывать религиозную природу социализма – все равно, что ломиться в открытую дверь. Написано на эту тему много. Достаточно сослаться на замечательный труд Игоря Шафаревича «Социализм как явление мировой истории». Особенность марксизма в том, что Маркс придал своей социалистической доктрине вид научной теории. В XIX веке научный дискурс был в моде, саму же науку пытались настойчиво противопоставить религии. Отсюда – уклон в материализм и атеизм. То есть атеизм не является каким-то атрибутом социалистических учений как таковых. Я бы сказал, что атеистический социализм есть лишь некая разновидность социализма, возникшая под влиянием научного просвещения – исключительно как дань тогдашней моде, когда западные интеллектуалы стали апеллировать к точным наукам назло открытым клерикалам. «Из принципа», так сказать. Мол, вы верите в «религиозные сказки», а мы верим в логику и факты.

Разбирать подробно этот момент не будем. Отметим лишь, что «научный коммунизм» Маркса сформировался как раз на пике этой европейской моды. В России он стал набирать популярность по той же причине – когда местные вольнодумцы бросили вызов клерикализму, сделав для себя идейную погремушку из точных наук. Причем эта мода, как я уже отметил выше, не была необъятной и к концу XIX века начала спадать, уступая место богоискательству и оккультно-мистическим увлечениям. И как раз на этом пути социализм (в его подлинном, религиозном изводе) стал опять приобретать свои аутентичные черты.

Эти аутентичные черты социализма и несли в себе социальные доктрины корифеев русской религиозно-философской мысли, что недвусмысленно было представлено в трудах Соловьева и его последователей (о чем мы еще поговорим поподробнее). Был ли этот религиозный путь более приемлемым для нас? – вопрос даже не риторический. Он столь же важен, как вопрос жизни и смерти. С подачи тех же русских философов марксизм предлагает не совсем христианский по смыслу план построения рая на земле. Но именно этот самый «рай на земле» в течение многих столетий намеревались воплотить религиозные сектанты разным мастей (о чем подробно пишет тот же Игорь Шафаревич). Если брать корифеев русской философии, то на фоне их поистине космических замыслов коммунизм Маркса (и даже мировая революция Ленина) – весьма скромная заявка на историческое созидание в сугубо земных масштабах.

В том-то и дело, что материалистическая трактовка социализма ограничивала последний в масштабах его притязаний. Наши богоискатели нередко порицали марксизм за его пресловутый «экономизм» (напрямую вытекающий из материалистической онтологии), якобы «опошляющий» природу социальных отношений, придавая им некий «мещанский» (а по сути — буржуазный) оттенок. Да, марксизм не апеллирует к «духовному», но именно это обстоятельство «приземляет» его притязания, не выводя революционные преобразования за рамки социально-экономических и политических трансформаций.

Претензии религиозного (читай – аутентичного) социализма намного шире. Здесь уже ставится вопрос о кардинальной трансформации самой человеческой природы. И даже более того – изменения самого онтологического статуса человека, радикальное преображение его бытия. Это уже имеет МАГИЧЕСКИЙ подтекст, что сродни ЧУДУ в его религиозно-мистическом понимании. И если марксисты ставят человека на место Бога чисто СИМВОЛИЧЕСКИ, то корифеи русской религиозной философии намеревались сделать это БУКВАЛЬНО. Как раз отсюда – колоссальная разница в масштабах притязаний. «Сознательная коммунистическая личность» в трактовке большевиков – это вполне себе земное существо, а вот «освободившийся дух» в трактовке наших религиозных философов – это уже БОГОПОДОБНОЕ СУЩЕСТВО в онтологическом смысле.

Я понимаю, насколько непрактично сделать былью реальную сказку. Возможно, поэтому притязания русских богоискателей не вышли за рамки теории. И могла ли эта теория воплотиться в жизнь, сказать сложно. В то же время, учитывая упомянутый выше религиозно-мистический подъем в царской России накануне революции, совсем нельзя исключать, что революционные преобразования могли бы пойти куда дальше, если бы власть и политическая инициатива перешла к персонам, одержимым именно такими «духоносными» идеями. Но получилось так, что политическая инициатива оказалась в руках марксистов.

В свете сказанного рискну предположить, что Всевышний послал нам марксистов как раз для того, чтобы они перехватили инициативу у одержимых богоискателей. В конце концов, если выбирать между открытыми безбожниками и фанатичными еретиками, выдающими себя за «истинных христиан», то с позиции православного ортодокса предпочтительнее первые.

Я понимаю, что для современной интеллигенции любая апелляция к «духовному» неизменно ассоциируется с христианством, а в нашей случае – с православием. Отсюда возникает видимость «православной традиции» в трудах русских философских корифеев, которые слово «дух» и «духовность» используют десятки раз на каждой странице. Поэтому вполне допускаю, что мое отношение к подобному богоискательству может вызвать нарекание – в том смысле, будто я принижаю значение русской религиозной философии как некоего направления мысли, возникшего в лоне русского православия. На самом же деле я прекрасно даю себе отчет в том, о чем говорю: православия как такового – в каноническом значении этого слова – там намного меньше, чем кому-то хотелось бы. А в самых ярких и впечатляющих проявлениях русской религиозной философии его нет вообще (это если отталкиваться от святоотеческой традиции, изложенной восточным отцами Церкви).

Для ясности картины надо отметить, что словами «дух» и «духовность» очень любят козырять всевозможные поклонники оккультных знаний – гностики, спиритуалисты, герметисты, теософы. То же самое наблюдается и у вольных толкователей христианских истин – у мистически одержимых сектантов, протестантских проповедников и им подобных. Тем же путем шли и русские богоискатели, на свой манер трактовавшие те же христианские истины (начиная от славянофилов, продолжая Николаем Федоровым и, наконец, достигнув высот в лице религиозно-философской системы Соловьева). Поскольку костер инквизиции им не грозил, они выражали свои идеи совершенно открыто, придавая им видимость христианской традиции.

Напомню, что на протяжении столетий главными врагами ортодоксальной церкви были не открытые атеисты и материалисты, а как раз «вольные богоискатели» и представители еретических сект, а в дальнейшем – упомянутые поклонники оккультизма. Тема эта достаточно хорошо известна, чтобы на ней останавливаться. Достаточно вспомнить, что католическая инквизиция изначально возникла как раз для борьбы с еретиками, причем – по инициативе иноческой братии. Интересно, что в западноевропейских странах иноческая братия всегда ревностно следила за тем, какие идеи выражали в своих трудах отдельные продвинутые собратья, любившие порассуждать о «духе» и «духовном». Наличие в их творениях этих религиозных терминов ничуть их не оправдывало в том случае, если они (вольно или невольно) слишком явно уклонялись от догматических положений христианского вероучения.

Так было, кстати, еще до появления инквизиции. Например, известный раннесредневековый философ-схоласт и настоятель монастыря в Мальмсбери Иоганн Скот Эриугена был убит своими послушниками как раз за подозрение в ереси. Допускаю, что если бы на его месте оказался Владимир Соловьев, то его постигла бы та же участь. Вообще, европейское Средневековье пестрит историями от том, как некоторые богословы (даже считавшие себя вполне правильными католиками) становились объектом нападок со стороны ортодоксов за свои вольные трактовки Священного Писания.

Если брать конкретно Владимира Соловьева, то в его случае невольных отклонений не было. Он был вполне «сознательным» еретиком. То есть прекрасно понимал подлинные истоки своих идейных увлечений, что совершенно очевидно для его биографов. Да, собственно, достаточно внимательно изучить его труды, чтобы понять, насколько далеко он отклонился от канонической линии в своих размышлениях о «духовном». 

Даже такой лояльный и снисходительный автор, как Флоровский, подробно рассказывает, в каких направлениях разворачивались религиозные поиски русского философа. По его свидетельству: «… романтика, Якоб Беме и его продолжатели, и даже Парацельс и Сведенборг, – вот тот мистический и теософский круг, в котором взращивалось первое мировоззрение Соловьева. Вскоре прибавилось изучение гностиков и каббалы. С этими увлечениями он не порывал до конца дней». «Соловьев и впоследствии, – пишет Флоровский, – так всегда и оставался в этом душном и тесном кругу теософии и гностицизма». По его словам, «с неоплатонизмом и с новой немецкой мистикой Соловьев всегда был связан больше и теснее, чем с опытом Великой Церкви и с кафолической мистикой». Не без сожаления Флоровский признает: «В том и было основное и роковое противоречие Соловьева, что он пытается строить церковный синтез из этого нецерковного опыта».

Полагаю, откровеннее не скажешь: спиритуализм, гностицизм, теософия, магия, каббала – оккультизм во всей его красе. Где здесь преемственность с православной святоотеческой традицией, совершенно непонятно. Последователи Соловьева, безусловно, прекрасно осознавали этот факт. И здесь необходимо кое-что уточнить, чтобы понять точки пересечения русской религиозной философии с марксизмом.

Принято считать, что русская религиозная философия (еще начиная со славянофилов) испытала сильное влияние со стороны немецкого просвещения и немецкой классической философии в лице Шеллинга и Гегеля (более всего – Шеллинга). В принципе, так оно и есть. Почитайте, например, «Систему трансцендентального идеализма» Шеллинга, и вы увидите там отчетливые намеки на тему «всеединства» и откровенный проект по преображению мира на неких высших духовных началах (в чисто немецком понимании – на «разумных» началах).

Известно, что упомянутые корифеи немецкого идеализма по молодости увлекались мистицизмом. Правда, в отличие от своих средневековых предшественников, они облачили эти мистические идеи в форму рационалистической философии. Так, учение Гегеля о саморазвитии Мирового Духа есть, по сути, логическая формализации старых оккультных идей о становлении «бога» в Природе, когда духовное начало высвобождается от материальных оков и становится повелителем этой самой Природы. В советских университетах, где немецкая классическая философия уважалась в силу ее связи с марксизмом, данный аспект обходили стороной, никак его не комментируя. Дескать, Гегель хоть и увлекался мистицизмом, но затем от него отошел и стал стопроцентным рационалистом.

Вопрос только в том: отошел ли он на самом деле или просто следовал модному тренду, выражая всё те же мистические идеи через логические конструкции? Собственно, в такой формализации нет ничего необычного. Если следовать объяснениям Алексея Лосева, то античная философия началась с логической формализации древних мифов. А в XIX столетии к такому приему – в силу быстро меняющихся условий – прибегали довольно часто. По большому счету, с помощью разных дискурсов выражали старые оккультно-гностические темы и сюжеты.

В итоге получились внешне непохожие доктрины, но имевшие единое, по сути, идейное ядро. Примерно так возник немецкий идеализм с его саморазвитием Мирового Духа. В Германии на тот момент философский рационализм был в моде. Позже Маркс и Энгельс, следуя моде на «позитивные» науки, выразили те же идеи, подражая форме эмпирической науки и напирая на эту самую «научность» изложения. Так получился «диалектический материализм», пленивший Ленина и его соратников, а также (что не менее важно) некоторых будущих представителей русской религиозной философии (начавших свой путь в философию с так называемого легального марксизма).

Что здесь необходимо подчеркнуть. Подлинная заслуга Владимира Соловьева в том, что он придал упомянутым гностическим идеям вид так называемого «светского богословия». По сути, он их выразил более откровенно, чем это сделали его немецкие предшественники. С одной стороны, он прекрасно осознавал (будучи человеком очень образованным), из каких источников вырастал всё тот же немецкий идеализм и «диалектический материализм». С другой стороны, он начал творить уже после того, как «переболел» модой на эмпиризм и материализм (в подростковом возрасте он – как многие его сверстники из образованных семей — «заразился» атеизмом и даже совершал богохульные действия). Вместе с ним от атеизма отходила определенная часть молодых российских интеллектуалов. И как мы уже неоднократно говорили, к концу XIX века в России началась волна религиозно-мистических увлечений. Соловьев, выражаясь по-современному, попал со своей философией в этот самый религиозно-мистический мейнстрим. Некоторые его видные последователи шли примерно тем же путем, переходя от эмпиризма и марксизма к религиозной философии.

Но была ли эта смена сути или только смена формы? У нас почему-то до сих пор принято считать, что указанная идейная эволюция непременно является сменой сути, и никак иначе. Любой искренний почитатель русской религиозной философии будет доказывать вам, что отход от материализма и переход к религии не может означать только лишь смену дискурса. Нет, заявят вам, наши корифеи однажды прозрели настолько, что заново приняли нашу духовную традицию и следовали дальше в ее русле. Но так ли это? Какую «духовную традицию» на самом деле они развивали? Это мы как раз разберем во второй части.