Постиндустриальный Парадиз, или романтические истоки «зеленой» трансформации. Часть Шестая
Еще будучи студентом, я наткнулся в старом библиотечном фонде института, где я учился, на дореволюционное издание книги Мориса Хилквита «История социализма в Соединенных Штатах». Оттуда я подчерпнул огромное количество важной информации, полностью ломающей нынешние стереотипы об «исконно буржуазном» духе американского общества. Как выяснилось, территория США чуть ли не с XVIII столетия стала полем многочисленных социалистических экспериментов. Естественно, они осуществлялись локально, на уровне отдельных общин, но само это движение к концу XIX века приняло широкий размах, приведя к созданию очень активных левых организаций (включая довольно воинственные рабочие профсоюзы).
Первый наглядный пример таких экспериментов подали религиозные общины, часть которых была генетически связана с анабаптизмом. Началось это как минимум с самого начала XVIII века, практически с первой волны переселенцев из числа радикальных протестантов. В указанном столетии мы уже находим протестантские поселения, где устанавливалась общность имущества, строгий аскетизм и совместный труд. К началу XIX века в США уже существовала целая сеть процветающих религиозных коммун, где также практиковалась общность имущества. Были даже целые города, где устанавливался коммунистический порядок: отказ от личной собственности и от денег – взамен на полный «социальный пакет» (крыша над головой, медицинская помощь, простая одежда и еда).
Например, такая коммуна была создана последователями самопровозглашенного немецкого «пророка» Иоганна Георга Раппа. Группа его последователей из числа немецких крестьян и ремесленников в количестве восьмисот человек отбыли в Америку и в 1805 году создали здесь свою коммуну, устав которой закреплял абсолютно коммунистический уклад. Члены коммуны были обязаны усердно трудиться на полях, фабриках и винодельнях общины, полностью отказавшись от заработной платы. Труд приравнивался в общине К БОГОСЛУЖЕНИЮ. Что касается материальных благ, то они распределялись строго поровну через общественные склады. Все дома были построены по одинаковым чертежам, чтобы ни у кого не могло возникнуть чувства зависти.
Самое удивительное, что экономическая модель этой общины оказалась невероятно эффективной. Жесткая дисциплина и общинный дух привели к тому, что коммуна раппитов превратилась в богатейшую корпорацию. Они производили высококлассный текстиль (шерсть, шелк) и алкогольные напитки (виски, вино). Они же (обратите внимание) первыми в регионе стали применять паровые двигатели! Доходы от коммерческой деятельности были столь внушительными, что им удалось завалить золотом весь подвал в доме своего наставника.
Раппиты успели создать как минимум три таких успешных города-коммуны: два – в Пенсильвании и один – в Индиане. Город, основанный в Индиане, в 1824 году был выставлен общиной на… продажу (в то время члены общины начали усиленно готовиться ко Второму пришествию Христа, ради чего даже отказались от половой жизни). Самое интересно, что новым владельцем города стал всемирно известный социалист-утопист Роберт Оуэн, который решил организовать здесь социалистическую жизнь на принципах светского гуманизма. Однако этот эксперимент оказался крайне неудачным: съехавшиеся сюда светские интеллектуалы – в отличие от религиозных сектантов – не отличались ни трудолюбием, ни дисциплиной, ни духовным единством. Из-за возникших разногласий они быстро угробили всю экономику некогда процветающего города.
В чем поучительность приведенных примеров? Пожалуй, в том, что они ломают как минимум два укоренившихся в нашем сознании стереотипа.
Первый стереотип касается представлений том, что религиозные фанатики не способны-де вписаться в нормальную городскую цивилизацию и приносить пользу техническому прогрессу. Опыт американских коммун, основанных радикальными сектами, данное представление наглядно опровергает. Не только последователи Раппита, истово верившие в скорый Страшный суд и Второе пришествие, продуктивно использовали в своем производстве самую современную на то время технику. Но даже такие экстатики, как шейкеры («трясуны»), практиковавшие ритуалы наподобие хлыстовских радений и соблюдавшие безбрачие, стали изобретателями циркулярной пилы, прищепок для белья, плоской метлы, бумажных пакетиков для семян, а также минималистского дизайна для мебели (предвосхитившего дизайн XX века). А в наше время коммунистические общины гуттеритов (о чем мы писали ранее) успешно осваивают современную сельскохозяйственную спецтехнику и даже цифровые технологии.
Второй стереотип — о том, будто коммунистические идеалы совершенно несовместимы с успешной коммерцией и трудолюбием, что они порождают иждивенчество, безынициативность и тем самым полностью разрушают стимулы к техническому прогрессу как у руководителей, так и у простых работников. Но примеры американских религиозных коммун, сумевших создать успешные коммерческие предприятия с сохранением коммунистического уклада, опять же опровергают этот стереотип. Как мы знаем, многие общины живут по сию пору, не впав в нищету и сумев неплохо приспособиться к рыночным реалиям.
Но самым поучительным примером является община утописта Роберта Оуэна, решившего поиграться в социализм в том самом городе, который создали религиозные фанатики. Его социалистическая община (получившая название «Новая Гармония») развалилась всего за два года. Учтем, что сам Оуэн обладал великолепной коммерческой жилкой. Его жизнь в Великобритании демонстрирует просто замечательную историю успеха. Оуэн, сын простого кузнеца из Уэльса, сумел стать одним из самых богатых и знаменитых текстильных магнатов своей страны. Но его социалистический эксперимент в США потерпел крах.
И вот тут перед нами возникает закономерный вопрос: почему же «мракобесные» сектанты, верившие во Второе пришествие, на протяжении сотен лет вели свой коммунистический уклад без всякого ущерба для сообщества, а просвещенный светский гуманист, продвинутый в вопросах коммерции и управления, со своим социализмом быстро потерпел фиаско?
Кстати, упомянутый выше Морис Хилквит с своей книге специально обращает внимание на то, что социалистические общины, основанные почитателями светских утопических учений, не могли создать ничего долговечного – в отличие от религиозных фанатиков. Кроме поклонников Оуэна, в Америку стекались поклонники другого утопического социалиста – француза Шарля Фурье. В США его идеи стали хорошо известными благодаря американскому публицисту Альберту Брисбену. Фурье предлагал делить общество на так называемые «фаланги» — производственно-потребительские союзы численностью до 1800 человек, члены которых должны были жить в огромных дворцах – «фаланстерах».
Идеи Фурье оказались очень популярными в Америке, где было создано порядка 40 фаланг. Самая известная из них находилась в Массачусетсе, став местом притяжения для американской интеллектуальной элиты. Правда, несмотря на то, что Фурье в своем социализме был не столь радикален, как Оуэн, продолжительность жизни американской фаланги не превышала нескольких лет (некоторые не дотягивали и до полугода). Большинство из них быстро обанкротились, другие же стали жертвой пожара (так произошло с фаланстером, принадлежавшем фаланге из Массачусетса).
Сегодня, задним числом, уже совсем не сложно понять главные причины быстрого краха светских социалистических общин. И, собственно, уравниловка сюда не входит. Мы можем говорить об этом со всей уверенностью, сравнивая социалистические эксперименты позапрошлого века с дожившими до наших дней социалистическими общинами хиппи, сумевшими приспособиться к рынку (о чем мы говорили прошлый раз). По сути, хиппи в XX веке повторили опыт своих предшественников позапрошлого столетия. И как мы знаем, подавляющее большинство хипповских коммун точно так же канули в лету в течение пары лет после своего основания.
А кто же выжил? Что у этих выживших было такого, чего не было у тех, кто быстро пришел к краху?
Вот здесь мы как раз подходим к понимаю подлинной сути левизны. Многие из нас по привычке считают, что главный критерий, по которому левых отличают от правых, — это отношение к собственности. Если признаешь частную собственность, значит ты правый. Если не признаешь, то однозначно – левак. При этом мы как-то не замечаем, что такие критерии навязаны нам школьным марксизмом с его «экономическим базисом», положенным во главу угла всех общественных процессов. Соответственно, о левых и правых мы точно так же судим по тому, какую экономическую модель они признают правильной. Глубже, как правило, копать не принято.
Но если углубиться, то выяснится, что фундаментальный вопрос, разводящий левых и правых по разные стороны, связан с тем, как они трактуют ПРИРОДУ ЧЕЛОВЕКА. Экономические модели – это уже вопрос вторичный.
Вот как раз на этом пути мы получаем исчерпывающее понимание того, почему коммунистический уклад раппитов не помешал им создать экономически процветающую городскую коммуну, и почему опытный коммерсант Оуэн в том же городе привел свою социалистическую общину к экономическому краху всего за пару лет.
Интересно, что социальные экспериментаторы вроде Оуэна тщательно изучали опыт религиозных коммунистических общин, чье материальное процветание как будто наглядно доказывало жизнеспособность экономической модели, основанной на базовых принципах социализма. Но их выводы из этих наблюдений были ошибочными в том смысле, что экономический уклад религиозных сектантов трактовался в отрыве от всего остального – от религиозных убеждений, от нравственных требований, от духовных мотиваций, от внутреннего распорядка общины, от влияния авторитетов. Проблема в том, что для мыслителей, воспитанных на идеалах Просвещения, религиозные убеждения и всё, что с ними связано, были чем-то вторичным по сравнению с материальной стороной жизни. В рамках просвещенческой идеологии религия не только не имела высшей ценности, но и в принципе никак не могла содействовать экономическому процветанию. Иными словами, религиозная вера сектантов не воспринималась как что-то серьезное и принципиально важное, поэтому их успех на хозяйственном поприще рассматривался сам по себе. И если сектанты доказали экономическую состоятельность труда, основанного на коллективной собственности и безусловном равенстве, то это якобы произошло не благодаря их религиозному энтузиазму, а исключительно благодаря преимуществам коллективной собственности.
Отсюда следовал вывод, что достаточно внедрить «правильную» общественно-экономическую модель, то она сама по себе прекрасно заработает, независимо от того, что изначально творилось в головах людей, включенных в эту модель. И как мы знаем из истории, социальные экспериментаторы коммунистического толка всегда исходили из того, что «правильное» общественно-экономическое устройство само приведет к правильной «настройке» сознания. Именно здесь мы обнаруживаем корень подлинной левизны. Все социалисты, воспитанные в духе просвещенческого светского гуманизма, верили во врожденную нравственную чистоту человеческой личности, которая искажается-де только под влиянием внешних условий, точнее – под влиянием «несправедливого» общественно-экономического уклада, чуждого нравственной природе человека. И стоит лишь эту несправедливость устранить, стоит лишь поместить человека в здоровую социальную среду, как его нравственная природа тут же очистится от всех искажений, и человек явит себя во всей красе.
Понятно, что социалистический уклад как раз и мыслился такой здоровой социальной средой. Тот же Оуэн был уверен, что достаточно исключить угнетение и капиталистическую эксплуатацию, как человек сам потянется к созидательному труду на благо общества. Именно такой «высокой сознательности» он и ждал от своих последователей. Уповая на просвещенческие идеалы, он приглашал в свою социалистическую общину практически всех, кто разделял его лозунги. В итоге там образовалось пестрое сообщество из романтических мечтателей, художников, поэтов и откровенных проходимцев и авантюристов, искавших легкой жизни за чужой счет.
Позже ту же ошибку совершили американские хиппи, которые также двинулись по пути создания социалистических коммун. Будучи типичными леваками по своим убеждениям, они столь же легкомысленно переоценили нравственную природу человека. Строго реализуя принцип инклюзивности и давая каждому собрату возможность «раскрыться» в новых условиях полной свободы, они собирали под одну крышу как увлеченных творческих энтузиастов, так и расслабленных квиетистов, не склонных к тяжелому физическому труду. По этой причине (о чем мы писали ранее) большинство хипповских коммун распались в течение пары лет.
Что касается религиозных сектантов, то у них имелся жесткий контроль «на входе» и строжайшая дисциплина внутри. Для типичных леваков такой порядок ассоциируется с деспотией, но очевидно, что это было одним из условий внутренней стабильности. Интересно, что марксисты в свое время учли неудачи утопических общин и потому отказались от безусловной инклюзивности в пользу «классовой сознательности», которая предполагала внутреннюю строжайшую дисциплину. Причем, сам Маркс апеллировал к опыту религиозных сектантов, которые ежедневно трудились в поте лица не за деньги, а за «идею». Поскольку марксисты были поголовно атеистами, они не могли обращаться к религии, однако были уверены в том, что ее вполне можно заменить философской доктриной. В этой роли как раз и выступило учение Маркса.
Правда, как показал советский опыт, кабинетная идеология не может стать полноценной заменой религиозной вере. Но вопрос даже не в этом. Советские марксисты, невзирая на свои попытки сковать единой цепью всё коммунистическое братство, так же, как и все типичные леваки, верили в то, будто созданный ими общественно-экономический уклад в состоянии породить «высоко-сознательную» личность. Как мы прекрасно помним из недавней советской истории, принцип инклюзивности неявно пронизывал все советские учреждения и социальные группы. Под крышей советских предприятий одинаково находились и ответственные работники, и бездельники. И несмотря на попытки властей держать трудовую дисциплину на высоком уровне, бездельники в конечном итоге находили себе средства к существованию за счет ответственных трудяг.
Дело в том, что Маркс, положительно оценив жесткий внутренний распорядок жизни религиозных общин, увидел причину их устойчивости именно в самом этом распорядке, упустив (что вполне ожидаемо для светского гуманиста) куда более принципиальный момент.
Вот тут мы, пожалуй, подходим к самому главному.
Как мы сказали, у сектантов был жесткий контроль «на входе» и строжайшая дисциплина внутри. Это является важным, но НЕ ЕДИНСТВЕННЫМ условием устойчивости сообщества (чего так и недопоняли марксисты, скатившись до банального тоталитаризма как в теории, так и на практике). Кроме этого у религиозных общин существовал СВОБОДНЫЙ ВЫХОД, а в исключительных случаях – ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД. У тех же раппитов, с их жестким уставом и ударным трудом «за идею», каждый человек при желании мог покинуть общину. При этом ему полностью возвращался его первоначальный вклад.
В отличие от так называемых тоталитарных сект, во многих протестантских общинах насильно никого не удерживали. Мало того, если член сообщества нарушал устав или демонстрировал деструктивное поведение, его могли выдворить из общины без его согласия. Во многих случаях такое выдворение воспринималось как личная трагедия. И над сказать, что этот порядок сохраняется и поныне, даже там, где признается частная собственность (например, у амишей).
По большому счету, устойчивость системы во многом зависит от ее способности избавляться от деструктивных элементов (деструктивных в широком смысле слова). Сам по себе это достаточно болезненный для общины процесс, поэтому для максимального сокращения таких прецедентов необходимо было максимально усложнять условия «входа» или предусматривать какие-то иные приемы для «отсева» потенциально ненадежных собратьев. К примеру, амиши позволяли молодым людям немного покуролесить в городах, соприкоснуться с соблазнами цивилизации, чтобы затем прийти к совершенно СОЗНАТЕЛЬНОМУ РЕШЕНИЮ: надо ли им возвращаться в общину, где такая вольница исключалась? Насильно там, еще раз подчеркну, никого не удерживали. Если молодой человек полагал, что городская жизнь ему притягательнее, он мог не возвращаться. Но если он ощущал, что дух общины ему роднее, он возвращался. Поскольку это решение было совершенно добровольным, он сознательно взваливал на себя обязательства, прописанные в уставе. А значит, упрекать в этом ему было некого. И если устав предписывал отказ от мобильного телефона, значит это также становилось для него абсолютно свободным и осознанным решением.
Я особо подчеркиваю этот момент, ибо он высвечивает сугубо «правое» понимание человеческой свободы: ты абсолютно свободен принимать или не принимать распорядок сообщества, но если ты его принял (то есть совершенно сознательно оказался внутри), ты уже не свободен его нарушать. Если брать сугубо левацкий идеал свободы (как это было у ранних хипповских общин), то они распространяют его и на внутренний распорядок. Идеальные условия для них, это когда ты имеешь право на полное «самовыражание» внутри сообщества, и никакой устав тебя не ограничивает. В жизни так не работает, и потому такой идеал никак не находит здорового воплощения, что дает левакам бесконечный повод кричать о «несовершенстве» общественного устройства, где постоянно-де подавляют «свободу личности».
В том же разрезе необходимо рассмотреть и вопрос о собственности, который внутри сообщества решается либо на «социалистический» манер (когда частная собственность отменяется и вводится полное равенство), либо на «капиталистический» (когда частная собственность признается). Проводить жесткий водораздел между теми и другими – значит поддаться марксистской догме о «классовой борьбе». На самом деле, как мы уже показывали в предыдущей части, и те, и другие неплохо вписываются в рыночные условия. То есть вопрос о собственности применительно к этим сообществам не является фундаментальным. Это — не более чем частное расхождение в уставах и внутренних договорах общин. Если вы вступаете (причем, вступаете СОВЕРШЕННО ДОБРОВОЛЬНО!) в коммунистическое сообщество, значит вас вполне устраивает работа «за идею». Возможно, у вас есть какой-то особый духовный мотив, который для вас выше материального обогащения.
Если же случится так, что за «идею» работать будет некому, сообщество в состоянии изменить условия и ввести денежное вознаграждение и даже разрешить частную собственность. Таких примеров достаточно много. Самый впечатляющий пример для США – «буржуазная» трансформация религиозной общины Oneida, основанной в позапрошлом веке в штате Нью-Йорк. Свой коммунизм члены секты довели до предельного логического завершения, отменив не только личную и частную собственность, но также традиционную семью, введя общность жен и коллективное воспитание детей в отдельном помещении («Улье»). Однако впоследствии члены коммуны стали уставать от таких предписаний. В результате они вернули традиционную семью, а затем превратили коммуну в обычное акционерное общество, очень успешное в коммерческом плане! То есть по мере угасания религиозного энтузиазма и роста материальных потребностей переход в «чистый капитализм» может произойти без всякого насильственного воздействия извне – исключительно как СВОБОДНЫЙ выбор членов общины.
Напомним, что аналогичную трансформацию совершила коммуна хиппи The Farm, совершив ради своего спасения радикальную «перестройку» в 1983 году. В итоге из поселения романтиков и бунтарей она превратилась в комфортабельный эко-поселок успешных предпринимателей, чья продукция имеет мировую известность.
Не менее показателен для нашей темы пример другой хипповской общины, сохранившейся до наших дней и вписавшейся в рынок – Twin Oaks. Секрет ее выживания также связан с отказом от типично левацких идеалов – инклюзивности и безусловной свободы. При этом они полностью сохранили базовые социалистические принципы, которые бы вполне одобрил товарищ Ленин – коллективизм, отсутствие частной собственности, распределение материальных благ в соответствии с внутренними правилами, запрет на использование личных денег и жесткая трудовая дисциплина. Но в то же время здесь было то, чего не допускали на практике большевистские экспериментаторы – полная свобода выбора на «входе» и на «выходе».
Чтобы было понятно значение этого примера, отметим, что стать членом Twin Oaks в наши дни куда сложнее, чем поступить в престижный американский вуз. Кандидата на вступление проверяют чуть ли не под микроскопом. Вначале он три недели живет там на условиях гостя (то есть временно), где к нему внимательно присматриваются и проводят собеседования. После этого он покидает общину. Если его признали годным, он должен ждать несколько месяцев до заселения (из-за высокого количества желающих при ограниченном количестве мест в общежитиях). После переезда в общину он проходит полугодовой испытательный срок с ограничением права голоса на общих собраниях. И только в случае нормального прохождения этого испытательного срока он может стать полноправным членом общины.
Для чего мы обратились к этому примеру? Всё очень просто: будет ли человек недоволен социализмом общины, если он рвется туда, в этот социализм, СОЗНАТЕЛЬНО, превозмогая тщательно выстроенные препятствия? Мы уж не говорим о том, что в случае недовольства ему банально укажут на дверь. И эта община будет жить и набирать последователей до тех пор, пока ее принципы сохранят свою притягательность. Если же времена сильно поменяются и таковых идейных социалистов уже не найдется, члены общины будут вправе поменять устав и приспособиться к новым реалиям.
Полагаю, не нужно доказывать, что такие общины — с «фильтром» на входе и со свободным выходом для недовольных — имеют мало общего с советскими колхозами, даже если их члены — убежденные сторонники социализма. Ключевая особенность советских колхозов не в том, что там обобществлялось имущество, а в том, что такое обобществление носило ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР и навязывалось извне, под угрозой наказания. Вопреки советскому мифу о добровольности вступления, в реальности колхозы оказались изощренной формой насильственного изъятия собственности. По сути, они были наглядным воплощение государственной политики экспроприации. Что касается упомянутых выше общин, то они создавались ВНЕ всякой государственной политики, выражая коллективную волю небольших сообществ, где объединялись духовно близкие люди.
То же самое можно сказать и об израильских кибуцах, которые иногда необоснованно ставят в один ряд с советскими колхозами как раз из-за коллективного владения собственностью и приверженности их создателей к коммунистическим учениям. Мало того, в кибуцах обобществление распространялось даже на личные вещи. И тем не менее, между теми и другими существовал гигантский водораздел. В отличие от колхозов, люди приходили в кибуцы добровольно. Это были совершенно независимые предприятия, которые, несмотря на свой внутренний коммунистический уклад, имели свободное рыночное управление, не завися ни от каких спущенных сверху государственных разнарядок.
В данном случае необходимо уточнить, что коллективное владение собственностью, установленное в таких общинах – даже самых радикально-коммунистических, — всё же было ВЛАДЕНИЕМ. То есть люди реально распоряжались общим имуществом по ИМИ ЖЕ СОЗДАННЫМ ПРАВИЛАМ. Как мы уже показали выше, эти правила они могли, при необходимости, пересмотреть и допустить частное владение. С кибуцами, кстати, произошла та же эволюция: по мере спада первоначального революционно-коммунистического настроя и роста материальной заинтересованности они начали постепенно «обуржуазиваться».
Если брать колхозы, то по факту они находились в полном государственном подчинении, а простые работники выполняли функцию подневольных пролетариев. Всё тамошнее показное «самоуправление» и коллективное «владение» более напоминало постмодернистский симулякр, чем реальное положение дел. Но самое главное, что такая система отношений распространялась НА ВСЮ СТРАНУ. Иначе говоря, у советских людей абсолютно не было никакого выбора – их везде ждала одна и та же система государственного принуждения.
Вот здесь мы подошли, образно говоря, к оголенному нерву нашей эпохи. Главный вывод из сказанного в том, что модель устойчивой общественной системы, которую представляли упомянутые выше общины единомышленников, показывала свою устойчивость только при условии ЛОКАЛЬНОГО ИСПОЛНЕНИЯ. Общины вполне могли множиться и «отпочковываться», формируя некое сетевое образование, но основополагающим условием было то, что этот процесс направлялся исключительно «снизу». Таким путем каждое сообщество становилось автономной самоуправляемой ячейкой, решающей свои дела по внутреннему согласию ее членов.
Иной порядок возникал в том случае, если такое устройство пытались централизованно МАСШТАБИРОВАТЬ. Все изъяны советского социального эксперимента вытекают именно из этого масштабирования моделей, которые в нормальных условиях существуют ЛОКАЛЬНО и совершенно АВТОНОМНО, и не претендует при этом на глобальный охват.
Тоталитарные установки марксистов выразились как раз в том, что социалистическую общину они рассматривали не как локальную ячейку в глобальном СЕТЕВОМ сообществе, а исключительно как унитарную модель для глобального насаждения сверху.
Согласитесь, но между убежденными социалистами есть принципиальная разница. Одно дело, когда группа молодых революционных романтиков покупает в какой-нибудь глухомани участок земли и создает там коммунистическую общину, занятую коллективным выращиванием овощей (а эти овощи, в свою очередь, они продают на местном рынке). И совсем другое дело, когда некие борцы со злом собирают в городах недовольную молодежь и зовут ее на свержение буржуазного строя во имя «спасения человечества».
Напомню, что русские социалисты когда-то также беспокоились о «спасении человечества». К чему это привело на практике – известно. То же самое, как ни странно, мы сегодня наблюдаем в Европе, где молодые леваки очень сильно озаботились тем же самым. Именно в этой глобальной заявке и кроется главная опасность для современного мира, который эти энтузиасты намереваются «спасать». А кроме них схожие глобальные претензии на «спасение» параллельно озвучивают вполне себе респектабельные деятели – от действующих политиков до представителей крупного бизнеса. И вот здесь как раз стоит насторожиться. Почему мы так думаем? Потому, что даже самая устойчивая модель при своем непомерном масштабировании приводит к тяжелым эксцессам.
Далее мы подробнее рассмотрим этот вопрос и разберем, в чем выражается утопизм и извращенность современных «зеленых» инициатив, якобы нацеленных на упомянутое «спасение человечества».
Комментарии (0)